Если принять эту концептуальную установку, то, на наш взгляд, вполне возможно воспользоваться теоретическими ресурсами известной модели «власти- собственности» [34-36].
Перефразируя известное определение «власти-собственности» Л. С. Васильева [37, с. 101], можно предположить, что «власть-риск» -- это приватизация производства, распределения и коммуникации угроз и опасностей от имени и в интересах отдельной группы.
Для этой модели определяющим является то, что именно власть конструирует представление о рисках, а ее функции по созданию, использованию или предотвращению угроз определяются сквозь оптику «риск-аппетита» [38], основанную на оценке вероятности рисков и их последствий на основе политических предпочтений.
Модель риск-аппетита более или менее точно описывает социально-приемлемый уровень риска, определяемый исходя из двух параметров. С одной стороны, это социальная и политическая емкость риска, лимит, который власть и индивиды могут принять без очевидных неотвратимых потерь, без краха, разорения и банкротства. С другой стороны, риск-аппетит фиксирует сущностно значимые степени несогласия социальных субъектов в связи с оценкой толерантности к риску. Необходимо учитывать, что асимметричная конструкция риск-аппетита продуцирует соответствующие формы социальной дифференциации и неравномерной дистрибуции рисков в обществе -- «часто те, кто наиболее подвержен риску, наименее способны справиться с ним» [39, p. 15].
У Бек называл «договор» о сдерживании и «справедливом» распределении рисков «пактом безопасности», который должен, с одной стороны, учитывать факт опасностей, а с другой -- вовлекать «индивидов в процесс их предотвращения и компенсации» [40, с. 164].
Это требует более глубокого теоретического осмысления с самых разных методологических позиций ряда фундаментальных трендов политизации моделей риск-рефлексий «риск-бенефициаров» и «риск-аутсайдеров», имеющих свои основания, свою политическую логику и свои противоречия, поскольку риски «могут отделяться от их непосредственного производителя и функционировать в обществе самостоятельно как “социальные факты” либо как некоторый социальный инструмент» [41, с. 147].
В сложных и подвижных конфигурациях отношений между акторами и объектами социального регулирования рисков «всегда найдется желающий, который под лозунгом “Иного не дано!” провозгласит свою правоту единственной и неизбежной, а себя -- уполномоченным катастрофы, управляющим “оставшимся временем”. Вместо продуктивной полифонии мы получим гекатомбу из несводимых, несвязанных и идеологизирующих себя сингулярностей» [42, с. 166].
Обозначенная «диалектика страха и защиты» позволяет показать роль и значение риск-рефлексий, используемых для реализации собственных политических интересов. Сам по себе «риск не означает катастрофу. Риск означает ожидание катастрофы. Таким образом, в обществе риска мы имеем дело с чем-то, что еще не все же становятся реальными -- и которым мы хотим помешать стать реальными» [43, p. 332], что, безусловно, влияет на эффективность политических решений.
Ранее мы уже высказывали некоторые предположения относительно разных типов рефлексивности, определяющих разные позиции по отношению к рискам и угрозам [44].
Последовательно развивая модель Маргарет Арчер (Margaret Archer) [45; 46], мы выделили четыре типа риск-рефлексивности:
1) получение индивидуальным и групповым социальным субъектом одобрения перед своими действиями в ситуации риска у других интересантов -- коммуникативная риск-рефлексивность;
2) принятие самостоятельных решений о своих действиях в условиях угрозы -- автономная риск-рефлексивность;
3) критическая оценка эффективности собственных политических практик в рискогенной среде, выбор форм рискового поведения (с учетом индивидуального и коллективного социального опыта) на основе преодоления разрыва между представлениями об угрозах и опасностях как удаленных в пространстве и времени и восприятием опасностей как «перейденного Рубикона» -- «мета»-риск- рефлексивность;
4) дезориентация и неспособность к осмысленным конструктивным стратегиям совладания и защиты от угроз, дезадаптивные страхи и апокалиптизм в оценке возможностей предотвращения рисков, их «экзистенциализация» -- сломанная, или нарушенная, риск-рефлексивность.
Напомним, что в концепции естественного государства Д. Норта, Д. Уоллиса (J. Wallis) и Б. Вайнгаста (B. Weingast) [47] речь идет об основах социального порядка ограниченного доступа, т. е. таких формальных и неформальных нормах, практиках, правилах социального взаимодействия, которые базируются на монополии на ренту. Мы уже имели возможность высказать предположение, что вполне очевидно наличие монополии на такой дефицитный ресурс, как премия за выгодную позицию в социальной иерархии распределения рисков [48]. Привилегированный доступ «риск-бенефициаров» к ресурсам и инструментам рефлексивного управления рисками позволяет обеспечивать «приручение» к опасностям риск- аутсайдеров, политическую и аксиологическую актуализацию у них осознания неизбежных потерь (эти испытания уже были в прошлом и, несмотря на жертвы, мы их преодолели), используя в том числе манипулирование мировоззренческой защитой за счет противопоставления стратегий совладания с угрозами у обладателей противоположного «культурного кода» В академической литературе высказывается предположение, что «концепция культурных кодов -- это разновидность концепций культурного детерминизма, в практическом плане означающая бессмысленность попыток изменить status quo, пойти “против своего культурного кода”» [49, с. 92].. При этом при активации угроз акцентируется внимание на наличие у производителей риска уникальных компетенций оценки рисков и принятия обоснованных решений для обеспечения безопасности и социальной стабильности, т. е. навыков «риск-менеджмента ужасом» [50].
В этом случае, как указывает Г. Майтен (G. Mythen), «диапазон и глубина неопределенностей -- в сочетании с потенциальными масштабами угрозы -- способствуют расширению возможностей управления с помощью страха» [51].
В «рентном обществе риска», где распределение угроз является нематериальным благом, которое получают за счет привилегированного положения в стратификационной структуре или эксклюзивного доступа к ограниченным ресурсам [52, с. 25, 74], управлению и патронажу над рисками, разработке стратегий, методов и механизмов преодоления неопределенности, «те, кто имеет высокие доходы, власть и образование, могут купить себе безопасность и свободу от риска» [8, с. 23].
Таким образом, «продажа и покупка» свободы от угроз и безопасности становятся новым источником возможностей конвертации ресурсов управления рисками в источник власти и собственности. Риск-рефлексии в порядках ограниченного доступа обслуживают или консервируют системы дистрибуции рисков или блокируют доступ к механизмам их купирования и превенции, являясь символическим инструментом для усиления социального и политического статуса за счет наиболее подверженных рискам, причиной конфликтов за ресурсы распределения позитивных и негативных эффектов, выгоды и ущерба от риска. Извлечение же ренты риска является допингом эскалации конфликтов.
Эффект эскалации конфликтов, порождаемый монополизацией сфер жизни, в которых опасность и риски превращены в условия существования индивидов, а управление рисками -- в источник власти и собственности, сужает диапазон позитивного воздействия государства на систему опасностей и рисков, объективно порождаемых всей системой экономического и политического господства товарноденежных отношений. Риск-ориентированный подход в сфере экономики и особенно в политике видоизменяет целевые экономические и политические установки, девальвирует основополагающие и традиционные ориентиры экономической и социальной политики государства.
Риск-рефлексивная политика исключает из своего собственного поля наиболее значимые элементы, необходимые для купирования опасностей, выходящих за пределы риск-отношений, но оказывающие основополагающее влияние на весь образ жизни гражданского общества. Общество и государство в лице «риск- бенефициаров», начинающее эксплуатировать риски и получать в результате работы с ними определенную ренту или доход, перераспределяет общественное богатство, изымая его у тех отраслей экономики и политики или «риск-аутсайдеров», которые наименее защищены от функционирования рынка. В целом напряжение в отношениях распределения с необходимостью вызовет рост конфликтогенного потенциала в обществе, а вместе с тем потребует от общества и государства изменить отношение к риск-ориентированным подходам в экономике и политике, большего внимания к причинам, а не следствиям функционирования общественного организма, к конфликтным способам взаимодействия, эпифеноменами которых являются риски.
Литература
риск-рефлексия конфликтный потенциал
1. Дуглас, М. (1994), Риск как судебный механизм, THESIS, вып. 5, с. 242-276.
2. Гегель, Г. (1978), Политические произведения, М.: Наука.
3. Cascio, J. Facing the Age of Chaos. URL: https://medium.com/@cascio/facing-the-age-of-chaos- b00687b1f5ld (дата обращения: 15.03.2023).
4. Компания КРОС, Спецпроект в рамках исследования «Национальный индекс тревожностей». URL: https://www.cros.ru/ru/exploration/research/1231/ (дата обращения: 15.03.2023).
5. Индекс страхов, Всероссийский центр изучения общественного мнения. URL: wciom.ru/ ratings/indeks-strakhov (дата обращения: 15.03.2023).
6. Иерархия массовых страхов жителей РФ, Левада-центр «Левада-центр» признан иностранным агентом в РФ.. URL: https://www.levada. ru/2022/01/12/strahi-5/ (дата обращения: 15.03.2023).
7. Нестик, Т А. и Задорин, И. В. (2020), Отношение россиян к глобальным рискам: социально-демографические и психологические факторы восприятия угроз, Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены, № 5, с. 4-28.
8. Бек, У (2000), Общество риска: на пути к другому модерну, М.: Прогресс-Традиция.
9. Schmidt, V. A. (2008), Discursive institutionalism: The explanatory power of ideas and discourse, Annual review of political science, no. 4, pp. 303-326.
10. Селигмен, А. (2002), Проблема доверия, М.: Идея-Пресс, 2002.
11. Грякалов, А. А. (2014), Неопределенность: событие и рефлексия, Вестник СПбГУ. Серия 17. Философия. Конфликтология. Культурология. Религиоведение, вып. 2, с. 12-21.
12. Зубок, Ю. А. и Чупров, В. И. (2008), Социальная регуляция в условиях неопределенности. Теоретические и прикладные проблемы в исследовании молодежи, Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены, № 2, с. 142-155.
13. Норт, Д. (2010). Понимание процесса экономических изменений, М.: Издательский дом ГУ- ВШЭ.
14. Нестик, Т А. и Журавлев, А. Л. (ред.) (2020), Человек в условиях глобальных рисков: социальнопсихологический анализ, М.: Институт психологии РАН.
15. McCombs, M. and Shaw, D. (1972), The agenda-setting function of mass-media, Public opinion quarterly, vol. 36, no. 3, pp. 176-187.
16. Соловьев, А. И. (2019), Политическая повестка правительства, или зачем государству общество, Полис. Политические исследования, № 4, с. 8-25.
17. Характер и структура массовой тревожности в России, Левада-центр «Левада-центр» признан иностранным агентом в РФ.. URL: https://www. levada.ru/2021/04/21/harakter-i-struktura-massovoj-trevozhnosti-v-rossii/ (дата обращения: 15.03.2023).
18. Вирно, П. (2013), Грамматика множества: к анализу форм современной жизни, М.: Ад Мар- гинем Пресс.
19. Алле, М. (1994), Поведение рационального человека в условиях риска, THESIS, вып. 5, с. 217241.
20. Гидденс, Э. (1994), Судьба, риск и безопасность, THESIS, вып. 5, с. 105-134.
21. Тихонова, Н. Е. (2018), Стратификация по жизненным шансам массовых слоев современного российского общества, Социологические исследования, № 6, с. 53-65.
22. Freeman, R. E. (1984), Strategic management: a stakeholder approach, Boston: Pitman.
23. Mendelow, A. (1991), Environmental Scanning: The Impact ofthe Stakeholder Concept, Proceedings From the Second International Conference on Information Systems, pp. 407-418.
24. Луман, Н. (2013), Риск и опасность, Отечественные записки, № 2. URL: https://strana-oz. ru/2013/2/risk-i-opasnost/ (дата обращения: 15.03.2023).
25. Полтерович, В. М. (2021), Коллаборативные иерархии, Вопросы экономики, № 7, с. 31-48.
26. Недяк, И. Л., Павлова, Т В., Патрушев С. В. и Филиппова Л. Е. (2020), Политическое поле и зона власти: версии идеального типа и опыт эмпирической верификации, Социологические исследования, № 1, с. 42-53.
27. Яницкий, О. Н. (2002), «Критический случай»: социальный порядок в «обществе риска», Социологическое обозрение, т. 2, № 2, с. 86-99.
28. Диев, В. С. (2019), Неопределенность, риск и принятие решений в междисциплинарном контексте, Сибирский философский журнал, № 4, с. 41-52.
29. Качалов, Р. М. (2020), Феномен риска как искусственный объект экономических исследований, Проблемы анализа риска, № 1, с. 100-108.
30. Мадера, А. Г. (2014), Риски и шансы. Неопределенность, прогнозирование и оценка, М.: URSS.
31. Магницкий, Н. А. (2011), Теория динамического хаоса, М.: Ленанд.
32. Hilgartner, S. and Bosk, Ch. L. (1988), The rise and fall of social problems: a public arenas model, American journal of sociology, 1988, no. 1, pp. 53-78.
33. Дьякова, Е. Г. (2002), Массовая коммуникация и власть в теории установления повестки дня, Научный ежегодник Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук, вып. 3, с. 144-168.
34. Латов, Ю. В. (2004), Власть-собственность в средневековой России, Экономический вестник Ростовского государственного университета, № 4, с. 111-133.
35. Плискевич, Н. М. (2006), «Власть-собственность» в современной России: происхождение и перспективы мутации, Мир России, № 3, с. 62-113.
36. Цирель, С. В. (2006), «Власть-собственность» в трудах российских историков и экономистов, Общественные науки и современность, № 3, с. 119-131.
37. Васильев, Л. С. (2013), История Востока: в 2 т., т. 1, М.: Юрайт.
38. Берч, К. (2015), Риск-аппетит: не откусывайте больше, чем можете проглотить. URL: https:// www.cfin.ru/fi nanalysis/risk/RiskAppetite.shtml (дата обращения: 15.03.2023).
39. Tierney, K. J. (1994), Sociology's unique contribution to the study of risk, Paper presented at the 13th World congress of sociology, Bielefeld, July, pp. 2-22.
40. Бек, У (1994), От индустриального общества к обществу риска, THESIS, вып. 5, с. 161-168.