Вряд ли можно в этой связи согласиться с выводами исследователей «Левада- центра» «Левада-центр» признан иностранным агентом в РФ. о том, что страхи «представляют собой негативный способ производства и удержания ценностей в условиях подавления возможностей самозащиты или отсутствия гарантий для безопасной и субъективно контролируемой жизни» и «становятся не отражением каких-то конкретных угроз для безопасности или благополучия повседневной жизни обычных людей, а механизмом артикуляции того, что для них ценно и очень важно» [17].
Подобный вывод, на наш взгляд, в определенной мере принижает значение страхов в обеспечении безопасности, стабильности и устойчивости общества, превратив проблему страхов в частную проблему, оставив индивидов один на один с объективными основаниями рисков и их рефлексий. Принципиальным при этом является учет тонкого замечания У Бека (U. Beck) о том, что «с ростом опасности и при одновременном политическом бездействии в обществе риска появляется имманентная тенденция стать “обществом козлов отпущения”: не опасности виноваты, а те, кто их вскрывает и сеет в обществе беспокойство» [8, с. 57].
Весьма показательна в связи с этим исследовательская установка Паоло Вирно (Paolo Virno), позволяющая увидеть определенную опасность, у которой есть «имя и фамилия» и имеются ресурсы по совладанию с ней (деятельность политических институтов, потеря работы и т. п.), и абсолютную опасность, связанную с нашим собственным существованием, не имеющую конкретного облика и однозначного содержания и требующую защиты от мира как такового.
П. Вирно интенсивно артикулирует тезис, согласно которому «страх всегда ограничен и может быть назван. Тревога -- вездесуща, она не связана с каким-либо особым случаем и может предстать в любой момент и при любых обстоятельствах... Постоянное изменение форм жизни, а также рутина столкновения с бесконечными типами риска ведут к прямым отношениям с миром как он есть в неопределенном контексте нашего существования» [18, с. 23-25].
Иными словами, в концептуальной оптике Вирно можно выделить следующие ключевые элементы риск-рефлексивности.
Во-первых, при столкновении с определенной, фактической опасностью социальный субъект испытывает страх, который смешивается с общей рискованностью и абсолютной неуверенностью, «ужасом существования вне стен общества» П. Вирно предлагает использовать термин «беспокойство», который, с одной стороны, отличается от «страха» и от «тревоги», но с другой -- соединяет их характеристики. При этом он оговаривает, что этот выбор «пришлось бы слишком долго оправдывать» [18, с. 26]..
Во-вторых, необходимо диаметрально перевернуть представление о том, что «тревожная растерянность якобы избегает общественной сферы и касается исключительно внутреннего мира индивидуума» [18, с. 23-25], в отличие от опасности, которая может быть остановлена извне. Напротив, в условиях тотальной незащищенности, соединении страха и тревоги рельефно проявляется такая особенность восприятия опасностей, как «не ощущать себя в собственном доме».
В-третьих, ошибочной является схема «стимул -- реакция» или «причина -- результат», т. е. последовательность «чувство страха -- поиск защиты». Более предпочтительна установка, при которой вычленение конкретных различных форм опасностей определяется изначальным поиском защиты. Опасность рассматривается как специфическая форма защиты, что позволяет увидеть две стратегии спасения: защита, внушающая страх, и противостоящая ей «защита второго уровня» [18, с. 26].
Теоретически значимой для рассматриваемой нами проблематики представляется посылка П. Вирно о том, что «с исторической и социологической точек зрения нетрудно понять, что зло выражается именно и исключительно в качестве ужасающего ответа на рискованность мира, в качестве опасных поисков защиты: достаточно подумать о передаче своих прав суверену (сильному или опереточному -- неважно), о судорожном расталкивании других локтями ради собственной карьеры, о ксенофобии Можно было бы даже сказать, что по-настоящему тревожным является именно способ противостояния тревоге» [18, с. 28].
В любом случае пренебрежение безопасностью или «бряцание» ею без анализа и распознавания настоящей опасности создают неадекватные, слаборелевантные или наивные представления о рисках и угрозах, формируют веру в удачу и получение результата без существенных усилий, завышение шансов на благополучный исход или минимизацию шансов на нежелательный вместо поиска рациональных формул управления рисками.
Нобелевский лауреат Морис Алле (Maurice Allais), рассматривая восприятие рисков сквозь призму шансов на успех или неудачу, подчеркивал, что «некоторые люди, верящие в свою счастливую звезду, недооценивают вероятность неблагоприятных для них событий и переоценивают вероятность благоприятных. Обратное верно для людей, которые считают, что в жизни их преследуют неудачи» [19, с. 219].
Максом Вебером (Max Weber) введены понятия «позитивной и негативной привилегированности», которые стали активно использоваться в качестве критериев положения стейкхолдеров в социальной иерархии распределения шансов и рисков [8; 20; 21].
Под «риск-стейкхолдерами», исходя из концепций заинтересованных сторон А. Менделоу (A. Mendelow) и Р. Фримана (R. Freeman) [22; 23], в настоящей статье понимаются лицо или группа, влиятельность которых в распределении, воздействии и восприятии риска определяется на основе параметров уровня власти
и уровня интереса. Власть риск-стейкхолдера -- способность оказывать влияние на распределение и восприятие рисков. Интерес стейкхолдера -- уровень приемлемости стратегий, направленных на усиление его влияния путем создания условий для возможности наступления события, представляющего какую-то опасность.
В одной из наиболее сложных и значительных рискологических теорий в современной литературе Никлас Луман (Niklas Luhmann), настаивая на различии риска и опасности, связывал его с аналитикой решений. Эвристические возможности системной теории во многом определяются тем, что в исследованиях немецкого социолога акцентируется посыл о том, что, если предотвращение ущерба является следствием собственного решения, речь идет о риске, корреляция же ущерба с причинами, находящимся вне собственного контроля лица, которому он угрожает, является опасностью. Таким образом, «расширение возможностей решений... перемещает проблему из сферы опасности в сферу риска» [24].
Связывая специфику варьирования риск-рефлексий с тематизацией социальных, включая политические, условий, социальной стратификацией, возрастом, опытом и знаниями акторов, Луман подчеркивает, что в основе социальных конфликтов лежат ситуации, в которых «рискованное поведение одного становится опасностью для других» [24]. Это проявляется и в конфликтности диспозиций, властвующих над риском и подвластных риску, поскольку, с одной стороны, риск, несмотря на просчитанность со стороны управляющих, может порождать опасности для неучаствующих в принятии решений управляемых. Политическая практика показывает, что «при ограниченных возможностях участия в важных и чреватых последствиями решениях разногласия по поводу риска/опасности вызовут скорее разочарование и недовольство, нежели единение» [24].
Соглашаясь с тезисом Н. Лумана о влиянии на опасности для одного социального субъекта рискованного поведения другого, мы не склонны придавать этому факту всеобщей основы социальных конфликтов. Риски, если мы говорим не о природе и ее законах, а о человеческом обществе, есть эпифеномен борьбы или конфликта, они сопровождают конфликт, но не порождают его. Риски есть продукт неопределенности, который несет в себе конфликт. Рискованные действия на одной стороне конфликта, конечно, связаны с риском поражения этой стороны конфликтного взаимодействия, но также, при удачном стечении обстоятельств, и с риском поражения противоположной стороны. Поэтому в сложной комбинации взаимодействия конфликта и риска доминирующую и определяющую роль играет все-таки конфликт, а не риск, как это представляет Н. Луман. Но поскольку сам конфликт есть, также, как и риск, следствие господствующих в обществе законов, они на равном основании признаются в качестве угроз общественной и национальной безопасности. Здесь риск и конфликт ставятся на одну доску, уравниваются между собой и выдвигаются в качестве опасностей. Такое возможно в связи с тем, что риск как понятие охватывает всю совокупность опасностей в обществе. Риск -- собирательное понятие, вбирающее в себя имеющиеся и предполагаемые опасности, одной из которых может быть конфликт. Поэтому если рассматривать конфликт с той его стороны, которая связана с разрушением, то он выдвигается в категорию опасностей и рисков для существующей совокупности отношений, но если конфликт демонстрирует свои положительные качества, отрицая существующие отношения, подвигает к новым отношениям, то в таком случае риск объемлет все те опасности, которые подстерегают субъектов, вступивших в конфликт ради этих новых отношений. Те субъекты, которые тщатся сохранить существующие отношения, в целом не подвержены рискам потому, что эти отношения есть действительные и известные. Но те субъекты, которые желают изменить существующие социально-политические отношения на новые, безусловно, рискуют.
В последнем случае риски минимизируются действиями, подкрепленными знаниями о перспективах завершающейся стадии конфликта. А это означает, что выход за пределы конфликтных отношений и опасностей должен быть осознанным и обоснованным.
В распределении рисков важным является различение «властной иерархии», в которой принятие решений о действиях в ситуации риска и информация об угрозах осуществляется «сверху вниз», и «коллаборативной иерархии», в рамках которых решения, связанные с определением уровня социальной приемлемости рисков, принимаются на основе консенсусуных процедур, учитывающих предпочитаемые различными группами интересов альтернатив и их аргументов в пользу того или иного решения [25].
При доминировании (господстве производства рисков, по О. Н. Яницкому) одних стейкхолдеров в «зоне» угроз и опасностей риск-бенефициары не только навязывают аутсайдерам удобный им формат риск-рефлексии, но и формируют в своих интересах стратегии адаптации, ограничивая возможности их выбора.
Теоретически продуктивным является разделение понятий поля и зоны. В поле политика связана с целеполаганием и принятием общественно важных решений, в зоне -- с достижением личных целей и согласованием групповых интересов путем договоренностей [26].
Именно в зоне рождается концептуализированное О. Н. Яницким в рискологических понятиях «иррациональное социальное пространство “беспредела”, где невозможно жить, но откуда невозможно и убежать», характеризующееся максимальным риском для риск-потребителей «при минимальной ответственности для риск-производителей... максимальной ставкой для некоторого социального субъекта (жизнь) в ситуации полной невозможности непосредственного ответа на угрозу (все ресурсы выживания в чужих руках)» [27, с. 95].
Беспредел является завершением развития «критического случая», детерминантами которого выступают всеобщий страх и всеобщее недоверие, «критического» социального порядка, понимаемого как предельное состояние общества риска, ситуация высокой неопределенности; «точкой сборки» объективной, гносеологической, стратегической неопределенности, неопределенности желаний, целей, критериев выбора решения, действий других политических акторов и социальных субъектов, т. е. всей совокупности условий, наступающих к моменту принятия управленческого решения [28-30].
В теории хаоса это состояние определяется как «непрерывный каскад бифуркаций» [31], выбор между плохим и очень плохим сценариями, при котором для «перекрытия» существующих рисков, угроз и опасностей создаются новые, одни неопределенности «камуфлируются» другими, а незначительные ранее факторы риска создают новые «критические случаи», которые снижают возможности управленческого маневра, но требуют все большего расхода политико-административного и человеческого ресурса.
У Бек язвительно называет подобных управленцев рисками «акробатами допустимых величин», подчеркивая, что «признание ими своего невежества было бы благом для всех. Самое неприятное и опасное заключается в том, что они этого не знают, но делают вид, будто знают, и догматически настаивают на своем сомнительном “знании” даже там, где они давно уже могли бы кое-что узнать» [8, с. 84-85].
Используя исследовательскую стратегию С. Хилгартнера (S. Hilgartner) и Ч. Бо- ска (Ch. Bosk), можно предположить, что ход событий в зоне риска будет определяться рефлексивной аттестацией ситуации угроз как драматичной Авторы подчеркивают, что борьба конкурирующих стейкхолдеров «может принимать несколько иную форму, когда одна группа стремится драматизировать проблему, в то время как другая использует стратегии “дедраматизации”» [32, р. 62]., новой «Заинтересованные группы... постоянно ищут новые образы и новые способы извлечь выгоду из текущих событий, чтобы придать актуальность своим презентациям проблем» [32, р. 63]., принятой в качестве авторитетной версии реальности в ходе сложного процесса отбора приоритетов важности и значимости опасностей различными группами интересов с их культурными предпочтениями. Результат этого процесса определятся, по мнению Хилгартнера и Боска, сложной организационной и культурной конкуренцией, в ходе которой «элиты (которые, как правило, являются выгодоприобретателями рисков и торговцами угрозам. -- Авт.) могут активно противодействовать тем или иным определениям проблем, предавая некоторые вопросы “политически обеспечиваемому забвению”» [32, р. 64].
«Аутсайдеры» же системы управления рисками, фиксируя и ранжируя их, являются «совокупностью интерпретаторов», контролируя угрозы в формате точечного придания их гласности, «акта привлечения внимания, который понимается по принципу “игры с нулевой суммой” (т. е. игры, в которой может быть только один победитель)» [33, с. 151].
Для риск-аутсайдеров комфортна только ситуация определенности, упорядочения и ранжирования угроз «сверху» путем детальной регламентации рискового поведения, четких политических указаний и предписаний, как выжить и что делать в опасных ситуациях.
Само наличие ситуации неопределенности рассматривается ими как основание для допустимости минимизации последствий риска для одних за счет других, поддержки различных рестриктивных мер купирования рисков, потери «экзистенциальных координат», которая компенсируется возвращением к «традиционным» ценностям.