136 Издательство «Грамота» www.gramota.net
Кубанский государственный технологический университет
Кафедра политологии и права
Концепции интерпретационных моделей исследовательской части судебной лингвистической экспертизы
к. филол. н. Геннадий Владимирович Кусов
Аннотация
Статья раскрывает теоретические подходы к типологизации интерпретационных моделей в исследовательской части судебной лингвистической экспертизы.
Ключевые слова и фразы: судебная лингвистическая экспертиза; импликатуры языка; скрытый смысл; язык вражды; экстремизм; предмет исследования; протокол исследования; интерпретационная модель.
Annotation
The author reveals theoretical approaches to interpretive models typology in forensic linguistic expertise research.
Key words and phrases: forensic linguistic expertise; language implicatures; undermeaning; hate speech; extremism; object of research; research protocol; interpretative model.
Тема проблем речевого взаимодействия в правовом дискурсе остается актуальной и для теоретиков, и для практиков, занимающихся развитием теории судебной лингвистической экспертизы. Для реализации диагностических задач «объективности, всесторонности и полноты исследований», как того требует статья 8 Федерального закона «О государственной судебно-экспертной деятельности» [17], в судебной лингвистической экспертизе оказывается недостаточным проведение только анализа речевого поведения коммуникантов. Для судебной лингвистической экспертизы эмоциогенных концептов лингвокультуры (оскорбление, клевета, угроза, ненависть, вражда и др.) является важным установить отношения между восприятием некоторого фрагмента текста и воздействием, которое этот текст оказывает на реципиента. Несомненно, что один и тот же текст может вызвать совершенно разные чувства у различных реципиентов.
Сопоставление результатов коммуникативной рефлексии происходит в рамках речевой интеракции: коммуниканты «сопоставляют “свой мир” и “мир другого” прежде всего для оценки адекватности двух миров» [8, с. 19]. От степени совпадения двух картин мира зависит степень принятия или непринятия концептуальной и поведенческой программы другого, т.е. процесс развития/затухания коммуникативного конфликта. Помимо когнитивных пресуппозиций важнейшей составляющей коммуникативной компетенции собеседников является способность к выводному знанию, т.е. способность интерпретировать происходящее для извлечения «инферентного смысла» сообщения. Понятие «выводное знание» в значительной мере взаимодействует с понятиями импликации, пресуппозиции, внутреннего контекста, фоновых знаний [9, с. 267]. В качестве имплицитной посылки в логике рассматривается посылка, не произносимая, но подразумеваемая в умозаключении; имплицитным называется нечто, неявно содержащееся в чем-либо.
В прецедентном праве англоязычной лингвокультуры прочно устоялся термин «hate speech», используемый для любых вербальных форм проявления социальной нетерпимости и разжигания межнациональной розни. Еще в 1997 году Комитет Министров государств-участников Совета Европы по вопросам противодействия разжиганию социальной ненависти принял рекомендацию № R(97)20 по борьбе с разжиганием ненависти [20]. В этом документе, призванном ограничить распространение ненависти, термин «hate speech» определяется как понятие, «покрывающее все формы самовыражения, которые включают распространение, провоцирование, стимулирование или оправдание расовой ненависти, ксенофобии, антисемитизма или других видов ненависти на основе нетерпимости, включая нетерпимость в виде агрессивного национализма или этноцентризма, дискриминации и враждебности в отношении меньшинств, мигрантов и лиц с эмигрантскими корнями».
Согласно статье 19 Конституции Российской Федерации государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств; запрещаются любые формы ограничения прав граждан по признакам социальной, расовой, национальной, языковой или религиозной принадлежности [11].
Исходя из положений примечания 2 к статье 282№ Уголовного кодекса Российской Федерации, к числу преступлений экстремистской направленности относятся преступления, совершенные по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы, предусмотренные соответствующими статьями Особенной части УК РФ (например, статьями 280, 282, 282№, 282І УК РФ, пунктом «л» части 2 статьи 105, пунктом «е» части 2 статьи 111, пунктом «б» части 1 статьи 213 УК РФ), а также иные преступления, совершенные по указанным мотивам, которые в соответствии с пунктом «е» части 1 статьи 63 УК РФ признаются обстоятельствами, отягчающими наказание [23].
Согласно п. 23 Постановления Пленума Верховного Суда «О судебной практике по уголовным делам о преступлениях экстремистской направленности» от 28 июня 2011 г. «в необходимых случаях для определения целевой направленности информационных материалов (выделено автором) может быть назначено производство лингвистической экспертизы. К производству экспертизы могут привлекаться, помимо лингвистов, и специалисты соответствующей области знаний (психологи, историки, религиоведы, антропологи, философы, политологи и др.). В таком случае назначается производство комплексной экспертизы» [18]. Смысловая насыщенность концептов лингвокультуры довольно-таки обширна, поэтому определение в Постановлении Пленума Верховного Суда типологии интерпретационной модели для исследовательской части судебной лингвистической экспертизы произошло впервые. Судебная власть в виде анализа правоприменительной практики и вынесения рекомендаций по ее применению «указала» на то, что она хотела бы «видеть» в заключении эксперта-лингвиста. К сожалению, пока теория судебной лингвистической экспертизы переживает период накопления эмпирических знаний, поэтому построение интерпретационных моделей для остальных видов лингвистических экспертиз находится в состоянии дискуссионного поиска.
Большинство ученых считают, что предметом судебной экспертизы являются факты, обстоятельства (фактические данные), устанавливаемые посредством экспертизы [1, с. 73]. Раскрыть содержание предмета каждого вида экспертизы - это значит «определить пределы и основные черты методики экспертного исследования, компетенцию экспертов различных специальностей, характеристику объектов, которые могут быть исследованы с помощью экспертизы данного вида» [25, с. 20]. В. М. Галкин отмечает, что конкретный «предмет экспертизы определяется вопросами, формулируемыми в постановлении (определении) о назначении экспертизы» [7, с. 26]. Определение предмета конкретного вида экспертизы - понятие видовое: для судебной лингвистической экспертизы - это истинность «агональных» выводов [4]; или в более обобщенном виде - аргументированная манифестация доминантных (ключевых) смыслов.
Придание четкой регламентации, т.е. формы «протокола» научно-исследовательской части судебной лингвистической экспертизы позволит снизить количество «интерпретационных шумов» и в конечном итоге повысить обоснованность мотивировочной части судебного приговора (решения). Под протокольной частью судебной лингвистической экспертизы понимается обязательная «демонстрационная» аргументирующая часть заключения эксперта. Поэтому на современном этапе развития лингвистической экспертологии под предметом судебной лингвистической экспертизы признается регламентированная процедура научного отображения и документирования фактических данных (речевые доминанты, ключевая информация), которые «депонированы» в информационном фокусе [8, с. 24] объекта исследования (фраза, текст, произведение и т.д.).
Судебную экспертизу характеризуют категории правовых отношений, возникающих из процессуальных действий и конкретной правовой ситуации. Экспертиза является элементом процесса доказывания. В соответствии с правовой доктриной доказательствами в таких процессах являются полученные в предусмотренном законом порядке сведения о фактах, на основе которых субъект, принимающий решение, устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, обосновывающих требования или возражения сторон (заинтересованных лиц), а также иных обстоятельств, имеющих значение для правильного рассмотрения ситуации и принятия решения [16, с. 30]. К доказательственной относят информацию, имеющую отношение к предмету доказывания, допускаемую законом и существенную с точки зрения предмета доказывания.
Важнейшая проблема теории доказывания - проблема обоснованности и достоверности вывода о тождестве. Несмотря на случайный характер появления признаков у единичных объектов, при массовых испытаниях обнаруживается закономерность, заключающаяся в тенденции к сохранению устойчивой частоты встречаемости признаков [3, с. 339]. Таким образом, наблюдается объективное свойство идентификационных признаков, состоящее в существовании определенной степени возможности их проявления в большой совокупности однородных объектов, т.е. их вероятности. При экспертной идентификации результаты могут выступать в форме категорических выводов (вор), имеющих безусловное доказательственное значение, и в форме выводов вероятных, играющих роль ориентирующей информации (нечистоплотный на руку человек). Экспертная идентификация - это отождествление, осуществляемое с использованием специальных познаний при производстве судебных экспертиз.
Как считает К. И. Бринев, с исследовательской же точки зрения типы выводов выделяются на основе соотношения принятой в исследовании теории и «входной» эмпирической информации. Так, например, вероятностные выводы противопоставлены категорическим в аспекте логического следования каких-либо утверждений теории. Выделяют два типа следования: а) первый тип - истинность посылок необходимо гарантирует истинность заключения (необходимо истинные выводы), б) второй тип - истинность посылок не влечет необходимой истинности заключения, заключение может быть как истинным, так и ложным [4, с. 18]. К. И. Бринев предложил в судебной лингвистической экспертизе применять типологию экспертных задач (описательный уровень экспертизы) и пределы компетенции лингвиста-эксперта, которые определяются возможностью лингвистики как области специальных познаний описывать или - в другом аспекте - устанавливать факты на основе «эссенциалистского принципа теоретизирования» [Там же, с. 10].
Таким образом, научная основа «протокольной» части судебной лингвистической экспертизы должна разрешать не «спор» по поводу предоставленного «текста», а аналитическим путем выводить экзистенцию лингвистических индексов тождества кодифицированного социального запрета, не раскрывая квалификационных признаков правовой нормы, т.е. не вмешиваясь в правоприменительный процесс. Впервые в п. 23 Постановления № 11 от 28 июня 2011 г. Пленум Верховного Суда указал, что «при назначении судебных экспертиз по делам о преступлениях экстремистской направленности не допускается постановка перед экспертом не входящих в его компетенцию правовых вопросов, связанных с оценкой деяния, разрешение которых относится к исключительной компетенции суда. В частности, перед экспертами не могут быть поставлены вопросы о том, содержатся ли в тексте призывы к экстремистской деятельности, направлены ли информационные материалы на возбуждение ненависти или вражды» [18].
Субъективность выбора метода исследования - в конечном итоге субъективность интерпретационных выводов заключения судебной лингвистической экспертизы на сегодняшний день остается проблемой номер один. При принятии «Правил проведения судебной лингвистической экспертизы», которые разрабатываются в лаборатории лингвистики ЛГУ, необходимо ввести корпоративные нормы, запрещающие при «неоднозначности выводов» принимать эксперту решение за правоприменителя «вынесением» категоричного однозначного ответа, и обязать эксперта дополнять «интерпретационные гипотезы» в виде особого мнения (право эксперта на демонстрацию «когнитивной авидности»: это степень специфической близости семантического тождества когнитивного ядра к интерпретационной детерминанте). Такое положение объясняется неразвитостью терминологического аппарата теории судебной лингвистической экспертизы и многоаспектностью информации, извлекаемой интерпретатором из сообщения. Как указывает К. А. Переверзев, «то, что можно назвать “ситуацией”, не сводится к сумме “сырых” фактов, действий, состояний, процессов или событий. Лингвистике должны быть малоинтересны данные “беспристрастной” действительности: она рассматривает мир в модальности субъекта. Онтологией языка является не то, что обретается “за окном”, а то, что конструируется (концептуализуется) языком - а также, при участии языка, его носителями и нами, лингвистами, - в этом законном пространстве. Взгляды субъекта на мир многоразличны» [19, с. 26].
Проблема номер два в лингвистической экспертизе: слабым местом в диагностике оценочных суждений (оскорбление, клевета, угроза, порицание, ложь, ненависть и т.д.) является то, что прямой антагонист «негативного» концепта, например «порицание», не имеет реального, онтологического существования - есть лишь моральные нормы и представления об идеале (о должном и справедливом) в правосознании или в сознании носителей лингвокультуры - того, чего не должно быть. «Похвала» - это лишь субъективное одобрение правильного поведения. Результат иллокутивного речевого акта «оскорбление» можно осознать; а сам моральный идеал реально недостижим, т.к. он не имеет фиксированного источника (формы) «регистрации материнской матрицы». В речевом акте «оскорбление» эта «материнская матрица» не вокализируется, но она преподносится уже во «взломанном» состоянии (фактуализация действительности), где адресат преподносится как «взломщик» (субъект-нарушитель). Хотя моральный идеал всеми признается как стандарт правильного, нормативного поведения, в оценочных суждениях, употребляемых в речи, нет прямых «прецедентных» ссылок, т.к. «первоисточник мононормы» в современном массовом сознании носителей лингвокультуры не «кодифицирован». При оскорблении моральная сущность идеала манифестируется только в непристойном сравнении как часть перлокутивного эффекта. В судебной лингвистической экспертизе раскрыть сущность речевого акта «оскорбление» можно только при помощи интерпретационных моделей, передающих «инкорпорированность» социального запрета.