Список Кормчей 1511/12 г. (№ 56) был выполнен на территории, подвластной наместнику Великого Устюга. Под 1497 г. в известных источниках в этой роли фигурирует князь Иван Михайлович Репня Оболенский, под 1516 г. -- князь Иван Иванович Холмский Каша Там же. С. 162.. Послесловие манускрипта 1511/12 г. содержит уникальную информацию о том, что в этом году в данной роли выступал И. В. Хабар Образцов.
Выходная запись Торжественника 1547/48 г., переписанного в Никольском Коряжемском монастыре, сообщает о том, что «боярин был у Соли Володимер Иванович Ларионов» (№ 344). Вероятно, речь шла о неизвестном по другим источникам волостеле Соли Вычегодской. Между 1533 и 1547 гг. в этой роли зафиксирован Иван Федорович Курицын, 8 мая 1545 г. -- князь Федор Иванович, в июле 1550 г. -- Василий Григорьевич Дровнин Там же. С. 171, 174, 181, 182.. Источники фиксируют служебные назначения В. И. Ларионова (вероятно, брата ясельничего Василия III Василия Беззубого) в 1536-1547 гг. О нем см.: Правящая элита Русского государства последней четверти XV -- первой половины XVI в.
Как повествуют Никоновская и Воскресенская летописи, после присоединения Смоленска Василий III «дал им [жителям города] воеводу и наместника боярина своего князя Василия Васильевича Шуйского» ПСРЛ. Т. 7. М., 2001. С. 256; Т. 13. М., 2000. С. 20.. Известно, что в России XVI в., как правило, наместников и воевод назначалось несколько (чаще двое). Была ли соблюдена традиция в 1514 г.? Ответ на этот вопрос содержит выходная запись рукописи 1514 г., содержащей 16 слов Григория Богослова с толкованием Никиты Ираклийского (№ 80). Среди прочего она сообщает: «Того же лета взял князь ве- ликии Смоленск литовъскои град да и наместники свои посажал -- князя Василиа Шуискаго и князя Семиона». Информация о втором лице уникальна. О ком могла идти речь? Обратим внимание на происхождение манускрипта. Он переписывался в стенах псковского Спасо-Елизарова монастыря. Учитывая то, что писец (вероятно, дьяк этой обители Василий) счел необходимым упомянуть второго наместника Смоленска «князя Семиона», очевидно, что речь шла о достаточно знатном служилом человеке княжеского происхождения, который к 1514 г. был хорошо известен жителю Псковской земли. Судя по всему, с ней этот персонаж как-то был связан. В описываемый период известно лишь одно такое лицо -- князь Семен Федорович Курбский Среди служилых людей княжеского происхождения в этот период также известен князь Семен Федорович Алабышев (о нем см.: Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV -- первой трети XVI в. М., 1988. С. 83; Кобрин В. Б. Материалы генеалогии княжеско-боярской аристократии XV-XVI вв. М., 1995. С. 37). Однако его идентификации с воеводой Смоленска противоречат два факта. Во-первых, судя по всему, к 1514 г. он еще не располагал достаточным военно-административным опытом. По-видимому, в это время С. Ф. Алабышев только начинал свою карьеру: его известные служебные назначения относятся к 1515/16-1543/44 гг. Во- вторых, мы не располагаем фактами, указывающими на связь С. Ф. Алабышева с Псковом в 1510-х гг.. Он упоминается в источниках со времени не позднее 1495 г. О нем см.: Зимин А. А. Формирование боярской аристократии... С. 91; Кобрин В. Б. Материалы генеалогии... С. 29; Кистерев С. Н. Князья Ярославские и Псков в первой половине XVI в. // У источника. Сб. ст. в честь чл.-корр. РАН С. М. Каштанова. Вып. 1, ч. 2. М., 1997. С. 347-348. В близкий к написанию рукописи период он являлся наместником Пскова (1510/111514/15 гг.) Пашкова Т. И. Местное управление. С. 153. О других потомках ярославских князей, тесно связанных с Псковом в первой половине XVI в., см.: Кистерев С. Н. Князья Ярославские и Псков. С. 345-379. и неоднократно участвовал в походах на Литву. Судя по тексту выходной записи, к 1514 г. имевший уже немалый военный и административный опыт С. Ф. Курбский и был назначен вторым наместником Смоленска Данное отождествление сделано нами совместно с В. Д. Назаровым уже после сдачи в печать нашей монографии 2018 г. В ней фигурирует неидентифицированный «князь Семион» (см.: Усачев А. С. Книгописание в России XVI века. Т. 2. С. 55, 487)..
Отсутствующие за первую половину XVI в. данные о воеводах Чернигова позволяет, по крайней мере частично, восполнить уже упомянутая выше запись Пролога 1541 г. (№ 293), сообщающая о воеводстве в этом городе И. Б. Колычева.
Экономическая история. Говоря о тех возможностях, которые рассматриваемые источники представляют специалистам по экономической истории, сразу оговорим: речь идет не только о систематизации упоминаний о затратах на производство конкретных манускриптов. Конечно, записи сообщают подобную информацию (№ 65, 111, 229, 548, 596, 610, 618, 682, 710 и др.). Однако стоимость книг, а также бумаги, на которой они писались, в России раннего Нового времени хорошо известны по продажным записям, приходо-расходным книгам монастырей и некоторым другим источникам О ценах на бумагу и книги в России XVI-XVII вв. см.: Адрианова-Перетц В. П. Материалы для истории цен на книги в Древней Руси XVI-XVIII вв. СПб., 1912. С. 14-15, 46-47, 51-52, 54-57, 61-65, 74, 81; Маньков А. Г. Цены и их движение в Русском государстве XVI века. М.; Л., 1951. С. 241245; Hellie R. The Economy and Material culture of Russia. 1600-1725. Chicago; London, 1999. P. 254-258; Lenhoff G. The Economics of a Medieval Literary Project: Direct and Indirect Costs of Producing the Ste- pennaia kniga // Russian History. 2007. Vol. 34, no. 1-4. P. 219-237; Ляховицкий Е. А. Закупки бумаги и книгописание в Николо-Корельском монастыре во второй половине XVI в. // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. СПб., 2017. Вып. 7. С. 184-199.. Ценность рассматриваемых источников состоит не столько в упоминании в них стоимости отдельных манускриптов, сколько в той картине, которую позволяют создать итоги целостного анализа соответствующего массива данных.
В основу изучения экономического состояния России в эпоху раннего Нового времени традиционно кладутся акты и писцовые описания. Они, однако, охватывают не все регионы и периоды. Итоги систематизации сведений записей книг о датах их переписки, которая XVI в. была недешевым мероприятием, дает возможность расширить информационные возможности историков. Анализ динамики переписки книг позволяет выявить периоды их наиболее и наименее интенсивного производства. Первые приходятся на первую половину и особенно на середину XVI в. (на 1550-е гг. приходится около 14,6 % от общего числа датированных книг), а также на последнее десятилетие этого столетия (около 14,5 %). Наименьшее число книг было произведено в 1560-1580-х гг. (меньше всего -- примерно 4,6 % -- в 1570-х гг.). Эти периоды очень хорошо коррелируют с известными в науке данными о динамике социально-экономического развития страны. Первая половина -- середина XVI в. отмечены устойчивым подъемом, 1560-е -- первая половина 1580-х гг. -- системным кризисом (его пик пришелся на 1570-е гг.), а 1590-е (эпоха так называемого «годуновского ренессанса») -- экономическим ростом О бюджете России в конце XVI в. см.: Liseitsev D. Reconstructing the late 16th and 17th Century Muscovite state budget // Kritika. 2016. Vol. 17, no. 1. P. 5-26.. На последний период, в частности, приходится активизация каменного строительства (возведение стен Белого города в Москве, крепостных сооружений в Смоленске и др.) Об этом, например, см.: Баталов А. Л. Московское каменное зодчество конца XVI века. Проблемы художественного мышления эпохи. М., 1996., которое по своим масштабам превосходит то, что было построено как в домонгольский, так и в московский периоды.
Анализ времени создания известных нам книг показывает, что, по крайней мере с точки зрения производства книг, к концу XVI в. страна в целом вышла на показатели середины столетия. Это, в свою очередь, дает основания предполагать, что к началу XVII в. экономический кризис в основном был преодолен. Последнее побуждает исследователей Смуты вновь обратиться к вопросу о причинах, породивших главный социально-политический кризис России эпохи раннего Нового времени.
Записи на книгах дают любопытный материал и для изучения региональной специфики экономического развития. Они, в частности, фиксируют несомненные лидирующие позиции центра страны, пошатнувшиеся лишь в 1570-х гг. В относительно благополучные для страны периоды (в 1550-х и 1590-х гг.) там производилось около половины известных нам датированных манускриптов. Записи фиксируют явное ослабление потенциала Северо-Запада к концу XVI в.: если к началу столетия его доля в производстве известных книг составляла около 1/3, то к концу века она снизилась почти до 1/10 Это хорошо сочетается с накопленными в литературе данными, полученными на иной источниковой базе (прежде всего, путем анализа писцовых книг) об особенностях экономического развития этого региона. См., напр.: Аграрная история Северо-Запада России XVI века. Новгородские пятины. Л., 1974; Аграрная история Северо-Запада России XVI века. Север. Псков. Общие итоги развития Северо-Запада. Л., 1978.. Привлеченные источники демонстрируют относительно высокую долю Северо-Востока, по крайней мере в производстве книг. В этом столетии она колебалась от 20 до 36 %. Анализ известных нам выходных записей позволяет зафиксировать несомненное повышение роли Поморья -- с 5-6 % книг в начале рассматриваемого нами столетия до 13 % к его концу Подробнее см.: Усачев А. С. Книгописание и проблемы социально-экономического развития в России XVI в. // Российская история. 2019. № 6. С. 200-221..
Историческая география. В ряде случаев колофоны, сообщая о местах переписки книг, содержат наиболее ранние упоминания топонимов. Тем самым они позволяют удревнить их историю. Как правило, речь идет об относительно небольших населенных пунктах.
В 1568 г. Евангелие-тетр (№ 528) переписал священник Никольской церкви Андрей Лукьянов сын. Церковь располагалась «на Верякушах» в Алатырском уезде. Известными ранее источниками это село упоминалось в 1592 г. Арзамасские поместные акты (1578-1618 гг.). М., 1915. С. 62 (№ 61).
Запись Евангелия-тетр 1588 г. (№ 610) фиксирует первое упоминание одного из рязанских сел. Источник не указывает точное место переписки книги, но сообщает сведения о заказчиках. Ими являлись дьяки Успенской церкви села Чаруса, а также проживавший неподалеку крестьянин. Первое известное нам упоминание села Чаруса в составе Старорязанского стана Рязанского уезда в писцовых книгах относится лишь к 1629 г. Цит. по: Историко-статистическое описание церквей и монастырей Рязанской епархии, ныне существующих и упраздненных, с списками их настоятелей за XVII, XVIII и XIX ст. и библиографическими указаниями: в 4 т. / сост. И. Добролюбов. Т. 4. Рязань, 1891. С. 115.
Записи на книгах проливают свет на раннюю историю подмосковного села Лямцино. Переписанную в 1529/30 г. служебную Минею на апрель (№ 196) и некоторые другие манускрипты владелец этого села Иван Михайлов сын Семенова вложил в местную Никольскую церковь. Не позднее 28 мая 1556 г. село числилось среди владений Чудова монастыря в Жабенском стане Московского уезда. Относящийся к этой дате акт Кистерев С. Н. Акты московского Чудова монастыря 1507-1606 гг. // Русский дипломатарий. М., 2003. Вып. 9. С. 113 (№ 38). до недавнего времени являлся наиболее ранним упоминанием данного села.
Историческая демография. Записи представляют немалый интерес для специалиста по исторической демографии. Среди прочего они сообщают о периодах активности писцов. Хотя известны случаи участия переписчиков в книгописных работах на протяжении 30, 40 и более лет, судя по всему, для значительной части писцов этот период не превышал 20 или чуть более лет Вероятно, схожий период активности в Средневековье отличал и представителей иных профессий. Рассмотрев ряд памятников новгородской архитектуры второй половины XIV в., Вл. В. Седов установил, что срок работы артели, которая осуществила ряд каменных построек, составлял около двух десятилетий (см.: Седов Вл. В. Новгородский храм эпохи расцвета боярского строительства: церковь Рождества Богородицы на Молоткове // Российская археология. 2004. № 1. С. 53).. Учитывая то, что, как показывают некоторые записи (№ 339, 344), книги начинали переписывать в 19-20 лет (правда, этот возраст считался достаточно ранним), можно думать, что активная деятельность значительного числа писцов прекращалась в 40-50 лет Особого рассмотрения заслуживает вопрос о том, каким был средний период работы писцов, занимавшихся не перепиской книг, а ведением приказной документации. Представленные в историографии данные о биографиях дьяков и подьячих XVI-XVII вв. (см., напр.: Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М.; Тула, 2009. С. 585-662; Беляков А. В. Служащие Посольского приказа 1645-1682 гг. СПб., 2017), которые несравнимо лучше освещены в источниках, нежели биографии книгописцов, создают условиях для проведения подобного исследования в будущем.. Так, известны два писца -- белый священник из Галича Мерьского Михаил (№ 78) и инок Кирилло-Белозерского монастыря Гурий (Тушин) -- в 65 и 70 лет соответственно переписывавшие книги. Оба сетуют на свою дряхлость, обусловленную весьма преклонным по средневековым меркам возрастом. Очевидно, что в этом возрасте, как правило, активная работа уже не велась Подробнее о времени наступления старости в средневековой Руси см.: Усачев А. С. «Старость глубокая» в XIV-XVI вв.: демографические реалии и их восприятие современниками (на материале письменных источников) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2014. № 1 (55). С. 58-68..
Записи дают дополнительные сведения и для изучения внутренних миграций в России XVI в. Среди прочего они сообщают о местах рождения (или длительного проживания) и работы писцов. Они далеко не всегда совпадали. «Москвитинов», «новгородцев», «вологжан», «ростовцев», «ярославцев» и прочих порой мы встречаем за десятки, сотни и даже тысячи километров от Москвы, Новгорода, Вологды, Ростова и Ярославля. По самым предварительным подсчетам, речь может идти о 15-18 % от общего числа писцов, имена которых сообщают выходные записи. Это не только представители церковно-политической элиты, уровень горизонтальной мобильности которых был несравнимо выше, нежели у представителей более низких по статусу социальных групп. В подавляющем большинстве случаев мы имеем дело со сравнительно невысокими по своему общественному положению лицами (клириками городских и сельских церквей, рядовыми иноками, пушкарями и т. д.). Значительная доля писцов-мигрантов среди лиц сравнительно невысокого статуса дает возможность во многом по-новому взглянуть на растянувшиеся на период с конца XV по середину XVII в. меры правительства, направленные на ограничение перемещения населения (прежде всего, крестьянского перехода) Последний их обзор см.: Аракчеев В. А. Власть и «земля». С. 282-332..
История идей. Исследователи исторических и политических идей характерных для России XVI в., традиционно оперируют текстами уже давно введенных в широкий научный оборот памятников литературы (сочинения Филофея, Иосифа Волоцкого, Максима Грека, Ивана Грозного, Летописец начала царства, Чин венчания, Степенная книга, Казанская история и др.) См., напр.: Дьяконов М. А. Власть московских государей: очерки из истории политических идей Древней Руси до конца XVI в. СПб., 1889; Вальденберг В. Е. Древнерусские учения о пределах царской власти: очерки русской политической литературы от Владимира Святого и до конца XVII в. Пг., 1916; Зимин А. А. И. С. Пересветов и его современники: очерки по истории русской общественно-политической мысли середины XVI века. М., 1958; Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV-XVI вв.). М., 1998; Филюшкин А. И. Модель «царства» в русской средневековой книжности XV-XVI вв. // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 10. М., 2000. С. 262-279; Усачев А. С. Степенная книга и древнерусская книжность времени митрополита Макария. М.; СПб., 2009; Сиренов А. В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI- XVIII вв. М.; СПб., 2010.. Источниковая база может быть расширена.