Большим социально-политическим событием конца 1927 г. стала первая для советской страны масштабная амнистия в честь 10-й годовщины Октябрьской революции, под которую попадал широкий спектр граждан, в том числе и лица, осужденные за контрреволюционную деятельность, имевшую место во время гражданской войны по 1 января 1923 г. Распоряжениями местных губернских, краевых, областных и соответствующих им прокуроров осужденные и подследственные лица освобождались вне зависимости от отбытого ими срока лишения свободы. Незаконченные дела такого рода подлежали прекращению, чем воспользовалась часть скрывавшихся до того от органов ОГПУ бывших белогвардейцев. Государство прощало старые прегрешения за истечением срока давности и освобождало тюрьмы, готовясь к новому этапу классовой борьбы, связанному с началом индустриализации и коллективизации.
В ходе развернувшегося на селе противостояния исправдома заполнились подследственными лицами, поскольку органами дознания и следствия в качестве меры пресечения избиралось преимущественно содержание под стражей в отношении правонарушителей из числа кулацко-зажиточной части деревни, совершивших преступления на почве обострения классовой борьбы, включая убийства, нанесение тяжких телесных повреждений и групповые изнасилования. Мест совершенно не хватало, а потому уже не могло быть и речи о разведении по разным камерам срочных и следственных заключенных, осужденных со строгой изоляцией и без таковой, взрослых и несовершеннолетних, рецидивистов и осужденных впервые, здоровых и больных инфекционными заболеваниями.
Чтобы хоть как-то разгрузить исправдома, заключенных при одном конвоире отправляли партиями по 10-20 человек на лесозаготовки, причём с грубейшими нарушениями. Например, иногда отправляли приговоренных к строгой изоляции и даже к высылке из ВАО. По словам облпрокурора Н.И. Козловского, «заключенные, проживая в лесу в особо отведенных бараках, с одной стороны остаются без всякого культурно-просветительного воздействия, а с другой стороны, будучи предоставленными почти самим себе, учиняют с работ частые побеги и самовольные отлучки. Отлучающиеся иногда появляются на свободе, в городе и в деревне, на глазах знающих их людей, терроризируют выступавших по делу свидетелей, осыпают угрозами потерпевших и тем самым создают резкое возмущение общественного мнения» [2. Д. 157, л. 51].
Прокуратура ВАО приносила протесты на решения распределительной и наблюдательной комиссий, часто отступавшим от норм закона в стремлении применить условно-досрочное освобождение к тем, кто его не заслуживал. Эти протесты, однако, растворялись в общем хаосе многочисленных нарушений и кадровых чисток от «чуждого элемента» в 1927-1929 гг., в результате чего надзор за местами лишения свободы осуществлялся лишь номинально. «Неудовлетворительность», а по некоторым аспектам даже «полное отсутствие» прокурорского надзора за местами лишения свободы констатировались по результатам проверки органов юстиции ВАО наркомюстом РСФСР в октябре 1930 г. [2. Д. 200, л. 37об.], одновременно требовавшим более активного проведения в области политики «коренизации» прокурорско-следственных кадров, хотя образовательный уровень коренного населения республики, проживавшего преимущественно в сельской местности, был еще довольно низким.
Несмотря на очередную амнистию, проведенную в ВАО в 1930 г. «в ознаменование» 10-летия области, контингент мест лишения свободы неуклонно прирастал. В Ижевском исправдоме ситуация медленно улучшалась, но по-прежнему оставляла желать лучшего практически по всем параметрам. Год за годом результаты очередных прокурорских проверок констатировали в исправдомах, колониях и изоляторах как прежние «безобразия» - прием лиц без соответствующего постановления, приговора суда, санкции прокурора, так и новые, касавшиеся проволочек с условно-досрочным освобождением и рассмотрением жалоб заключенных, нарушением норм питания, ослаблением учебновоспитательной работы, необоснованным раздуванием административных штатов и др. [2. Д. 246, л. 131-133; Д. 341, л. 218-220].
Расположенная в лесной зоне к северо-западу от Ижевска исправительно-трудовая колония разрослась с нескольких бараков до крупного лагеря, в котором содержалось уже около 2000 заключенных. В 1931 г. было принято решение об ее организационном обособлении от Иждомзака, руководство которого, пребывая в городе, «от массы заключенных было оторванным и вся полнота руководства находилась лишь в руках младшего командного состава, лишенного партийной прослойки» [2. Д. 246, л. 131]. Все заключенные были заняты на дрово- и лесозаготовках, а заключившая договор с Ижлеспромхозом колония превратилась в основного поставщика дров для ижевских заводов.
В связи с подготовкой нового исправительно-трудового кодекса, в 1933 г. в значительной мере изменился вектор директивных писем и циркуляров за подписью прокурора РСФСР А.Я. Вышинского. Теперь это были требования о наведения порядка в местах лишения свободы органами прокуратуры, которые ранее «нередко сами являлись в лучшем случае безучастными зрителями совершаемых перед их глазами безобразий и преступлений, а в отдельных случаях были и непосредственными их участниками» [2. Д. 8, л. 83]. Несмотря на, казалось бы, удручающее состояние пенитенциарных учреждений, размещавшихся на территории ВАО, переименованной с января 1932 г. в Удмуртскую АО (далее - УАО), она не попала в число указанных А.Я. Вышинским краёв, республик и областей, в которых были отмечены «выходящие из ряда вон безобразия». Очевидно, подобная неприглядная картина была характерна для большинства регионов страны.
Для наведения порядка прокурорам предписывался широкий круг задач, в том числе пресечение расхищения и разбазаривания предназначенных для заключенных фондов, надзор за состоянием и обращением с заключенными, условиями и законностью их содержания в заключении и под стражей. Особо подчеркивалась необходимость привлечения «к самой суровой ответственности как лиц из состава администрации ИТУ и арпомещений, так и лиц прокурорского надзора за бездеятельность, волокиту и бюрократизм, издевательство над заключёнными, а также осуждёнными к исправтрудра- ботам и ссыльным» [2. Д. 8, л. 86].
Специально созданная в УАО межведомственная комиссия в июне 1933 г. занялась «разгрузкой» мест лишения свободы. После рассмотрения личных дел она рекомендовала к условно-досрочному освобождению или к замене заключения «исправтрудработами» большую группу заключенных, состоявшую преимущественно из лиц пожилого возраста, инвалидов и женщин с малолетними детьми. Часть заключенных была направлена по этапу в другие регионы. Благодаря этим мероприятиям, до конца 1933 г. домзаки, ИТК и изоляторы УАО покинуло более тысячи человек [2. Д. 14а, л. 33].
Новый Исправительно-трудовой кодекс РСФСР был утвержден 3 августа 1933 г., и прокуроры, осуществлявшие надзор за местами лишения свободы, приступили к проверке надлежащего исполнения исправительно-трудового законодательства. В УАО после проверки личного состава мест заключения было «вычищено вследствие непригодности» значительное количество административного персонала, например, в ижевском изоляторе около 60 % [2. Д. 9, л. 30]. Кроме того, получило дополнительное развитие привлечение к дисциплинарной и уголовной ответственности райпрокуроров, работников ОШУ и начальников райотделений милиции за необоснованное содержание в изоляторах и в камерах привода, за продолжавшуюся практику несанкционированных арестов, которые, надо заметить, уже не носили столь массового характера, как в 1927-1932 гг. Тем не менее прокурорские проверки вскрывали все новые злоупотребления, например, со стороны нарследователей, умышленно квалифицировавших, например, должностные преступления по контрреволюционным статьям, что предоставляло возможность заключения под стражу без должных оснований [2. Д. 18, л. 45].
На протяжении лета 1933 г. произошел существенный сдвиг в функционировании мест лишения свободы на территории Удмуртии - улучшились условия содержания и питание, усилилась политико-воспитательная работа с заключенными, возобновили работу различные кружки и стенгазеты, а в конечном итоге заметно сократилось число побегов и жалоб.
Вследствие перехода в октябре 1934 г. всех исправительно-трудовых учреждений в ведение только что созданного НКВД СССР актуализировался ряд вопросов по содержанию в местах заключения. Были приняты документы, регламентировавшие порядок осуществления надзора за этапированием заключенных, который конкретизировал обязанности прокуроров и их ответственность «за ненормальности в деле этапирования». Ввиду практиковавшейся «незаконной, напрасной, бесцельной» пересылки заключенных из одного места в другое прокуроры, осуществлявшие надзор за местами лишения свободы, были подключены к работе повсеместно создаваемых отборочных комиссий и получили право приостанавливать необоснованные решения комиссий об этапировании заключенных, «осужденных к ссылке, к содержанию в трудпоселках, кассационных, а также лиц с неоформленными должным образом приговорами» [4. Д. 11, л. 130].
Так как условно-досрочное освобождение с января 1935 г. было наблюдательными комиссиями приостановлено, теперь особое внимание приходилось уделять соблюдению прав различных категорий заключенных. Отдельная проблема возникла с несовершеннолетними преступниками, которых, случалось даже 12-летних, народные суды осуждали к ИТК, а колонии их не принимали из-за недостаточного возраста [4. Д. 12, л. 48-48об.; Д. 20, л. 52].
В 1935 г. прокуратура включилась в процесс пересмотра дел по печально известному «закону о трех колосках», так как по ним на уровне руководства страны было признано наличие огромного количества перегибов и следственно-судебных ошибок. До конца 1935 г. судимость снималась с колхозников, «осужденных к лишению свободы на срок не свыше 5 лет либо иным более мягким мерам наказания и отбывших данное наказание или досрочно освобожденных до настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах...» [4. Д. 11, л. 171].
Принятые меры, а также амнистия в честь 15-летия удмуртской автономии существенно разгрузили исправительно-трудовые учреждения и способствовали снижению репрессивной политики даже по чисто криминальным статьям, например, хулиганству и нанесению телесных повреждений. Однако уже вскоре, в 1937-1938 гг., развернулась очередная, еще более масштабная волна репрессий. В этот период работа по надзору за местами лишения свободы не только возросла в объеме, но и многократно осложнилась, так как чистки и аресты коснулись и наиболее подготовленных кадров аппарата прокуратуры Удмуртии во главе с прокурором П.А. Красильниковым. В короткий срок 4 тюрьмы и 3 колонии ГУЛАГа НКВД, функционировавшие на территории УАССР, переполнились следственными заключенными, большинство которых содержалось с огромным числом самых разных нарушений, в том числе процессуальных сроков.
Со стабилизацией ситуации в конце 1938 г. перед прокуратурой УАССР развернулся новый фронт работы. Во исполнение директив наркомюста РСФСР и прокурора РСФСР совместно с Верховным судом УАССР и наркомюстом УАССР дважды был проведен пересмотр уголовных дел колхозного и сельского актива за 1934-1937 гг. При пересмотре дел в отношении 8 741 чел. 57 % дел было оставлено без изменений, по 18,3 % дел было возбуждено ходатайство перед Верховным Советом РСФСР о снятии судимости, 2,1 % дел направили в нарсуды для снятия судимости, 8,2 % дел направили в Верховный Суд РСФСР для рассмотрения о снятии судимости, а ещё 14,4 % дел было направлено в нарсуды для применения акта амнистии в честь 15-летия УАССР [4. Д. 67, л. 118-121]. В связи с проведённым освобождением, а также массовым вывозом в 1939 г. из республики большого количества заключенных на стройки народного хозяйства, были ликвидированы Лумповская, Балезинская и Пастуховская ИТК, а Областновская была объединена с Увинской [4. Д. 73, л. 34].
Проведенный краткий обзор позволяет выделить три основных причины затянувшегося становления прокурорского надзора в местах лишения свободы на территории Удмуртии в 1920-1930-е гг. Во-первых, это затянувшееся становление самой пенитенциарной системы, необходимость которой долго ставилась под сомнение центральной властью в связи с предполагавшимся скорым построением социалистического общества и ожидавшейся окончательной победой пролетариата и трудового крестьянства над классовыми врагами. Второй причиной можно назвать перманентные партийные, наркомюстовские и внутренние прокурорские чистки прокурорско-следственных кадров в 1925, 1927, 1929, 1932, 1934 и 1937-1938 гг., способствовавшие регулярному вымыванию получавших практический опыт работников из системы прокурорского надзора. Третьей причиной можно определить продолжительное отсутствие системной профессиональной подготовки прокурорско-следственных кадров, которая многие годы осложнялась политикой «коренизации» и «пролетаризации» органов наркомюста, вследствие чего образовательный уровень прокурорских работников оставался крайне низким. Лишь в 1938-1939 гг. в органах прокуратуры УАССР окончилась кадровая чехарда и был налажен механизм заочного получения среднего и высшего юридического образования, что позволило вскоре приблизить качество прокурорского надзора за местами лишения свободы к нормативным требованиям.
Список литературы
1. Центральный государственный архив Удмуртской Республики. Ф. 125. Товарищ прокурора Вятского окружного суда по Глазовскому уезду, 1874-1918 гг. Оп. 1.
2. Центральный государственный архив Удмуртской Республики. Ф. Р-357. Прокуратура Вотской автономной области, 1922-1934 гг. Оп. 1.
3. Центральный государственный архив Удмуртской Республики. Ф. Р-634. Прокуратура Сарапульского округа Уральской области, 1923-1930 гг.
4. Центральный государственный архив Удмуртской Республики. Ф. Р-635. Прокуратура Удмуртской АССР, 1935-1988 гг. Оп. 1.
5. Войтович В.Ю., Тронин А.А. Организационно-правовое становление и развитие прокуратуры в Удмуртии // Право: теория и практика. Ижевск, 2002. С. 66-74.
6. Войтович В.Ю., Козлова Л.Н. Прокуратура Удмуртии: становление и развитие. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 2019. 261 с.
7. Козлова Л.Н. Образование прокуратуры в Удмуртской Республике (1920-1924 гг.) // Вестн. Удм. ун-та. Сер. Экономика и право. 2016. Т. 26, вып. 5. С. 105-108.
8. Лавров В.В., Ерёмин А.В., Иванова Н.М. Прокуратура Российской империи в документах, 1722-1917: хрестоматия. СПб.: Санкт-Петербургский юридический институт (филиал) Университета прокуратуры Российской Федерации, 2018. 172 с.