Характеризуя философию, часто обозначают ее элитарный характер. Познание философских истин требует исключительно рационального склада ума, способности к формированию отвлеченных понятий, которая развита не у каждого.
В отличие от философии, классическая культура как фактор политического сознания апеллирует не к разуму, а к эмоциям. Она позволяет обмениваться накопленным опытом и заново сформированными категориями, минуя рациональный этап осознания, напрямую передавая их от субъекта к субъекту.
Все познание реальности посредством философии ограничено двумя логическими методами - дедукцией и индукцией, которые, соединяясь, формируют множество более частных научных методов.
Классическая культура как фактор политического сознания не разделяет познавательные методы на индуктивные и дедуктивные, посредством частного она проводит аналогии, олицетворяет более общие явления и, выводя частные закономерности, ставит вопрос о возможности их распространения на общее. Однако если философия требует логического обоснования перехода от частного к общему и обратно в каждом конкретном случае, то классическая культура как когнитивный метод оперирует допущениями, что позволяет ей существенно расширить поле производимого анализа. Можно было бы сказать, что в противовес философии такой подход снижает степень ее достоверности, но это не так, потому что критерием достоверности здесь, как и в науке, выступает практика: зритель соотносит увиденное с собственным опытом, и, если аргументы сопоставимы с этим опытом, они находят у зрителя эмоциональный отклик, рассказанная история воспринимается как достоверная.
В этом смысле можно говорить о том, что классическая культура как индуктивный метод до определенной степени использует собственную прецедентную логику, логику аналогий: достоверным считается то, что имеет аналогии в жизни. Однако это не совсем так, и вопрос о достоверности в культуре заслуживает отдельного, более подробного рассмотрения, в которое автору исследования хотелось бы углубиться уже в других работах.
Здесь же следует ограничиться определением тех контуров проблемы, которые были намечены ранее, и вернуться еще раз к вопросу о соотношении рационального и иррационального методов познания.
Разделение здесь не настолько четко, как может показаться на первый взгляд. Философия неоднократно обращалась к вопросам осмысления категорий «познание» и «озарение». Существует множество теорий относительно того, как работает механизм открытия нового, можно даже выделить отдельное направление философии - философию творчества. Схожие проблемы исследует и философия науки. Однако все попытки рационального осмысление момента творчества не приводят к успеху, потому как ограничены собственными методами дедукции и индукции. Дедуктивный и индуктивный методы в принципе не позволяют создать новое, то, чего сознание человека не содержит, соответственно не позволяют они новое и открыть. Момент творчества или момент открытия по природе своей иррационален, он представляет некую случайную мутацию не связанных друг с другом идей, синтез которых и продвигает науку на ступень вперед, в то время как дедуктивный и индуктивный методы позволяют лишь освоить вновь открытое пространство.
Таким образом, в основе философии, как и любой науки, лежит момент иррациональности, случайности, и момент этот становится тем значимее, чем дальше наука продвигается вперед.
Обращаясь к метафорам, можно сказать, что дедукция и индукция представляют собой движение по плоскости маленькими шажками, длина которых не изменяется с течением времени, так как последовательность логических выводов требует соблюдать ту же длину шага, что и тысячи лет назад. В то же время иррациональный момент творчества, заключенный в случайном удачном синтезе разных идей, способен продвинуть науку сразу на несколько «световых лет» вперед.
Чем больше продвигается наука вперед, тем большие «расстояния» она вынуждена осваивать за короткие периоды времени. Массив же накопленных знаний достигает такого предела, что освоение их «маленькими шажками» становится невозможным. Все более значимым становится момент творчества, момент открытия. И таким образом, философия, как и наука вообще, вынуждена все более отступать от законов жесткой логики.
Еще Дж.К. Максвелл отмечал методологическое значение оборотов речи и мышления, позволяющих перенести терминологию из одних областей науки в другие, которые можно было бы назвать «научными метафорами» [10, с. 17]. Ф.И. Гиренюк также обращает внимание на все большее взаимопроникновение этих двух способов познания [7].
В свою очередь классическая культура как когнитивный метод по мере своего развития в силу тех же тенденций все более отступает от первобытной, мифологической иррациональности. Так, мифология Древнего Египта, не подчиняющаяся законам индукции и дедукции, сегодня воспринимается человеком с трудом, в отличие даже от мифологии Древней Греции, носители которой уже были в определенной степени знакомы с философией.
Другой аспект явления заключается в том, что выделяется ряд прикладных отраслей научного знания, связанных с изучением закономерностей построения сюжета в художественной истории, композиции в музыкальном произведении, закономерностей создания вымышленных персонажей, закономерностей взаимодействия классической культуры и индивида. Таким образом, научное, рациональное знание вторгается в зону исконно иррационального осмысления мира, приводя как к положительным, так и к отрицательным последствиям.
Независимо от характера этих последствий мы можем видеть, что происходит определенное сближение философии и классической культуры как когнитивного метода, которое на определенном этапе формирует такое литературно-философское течение, как научно-технический романтизм.
В начале прошлого века Э. Альбрехт писал: «Необходимость исключения из всех научных определений метафор разумеется сама собой» [18, S. 164], а известный философ и методолог науки М. Бунге подчеркивал: «Поэты, теологи и специалисты магии используют метафоры и аналогии, с помощью которых они рассуждают о предметах, ускользающих от непосредственного описания или, возможно, даже от рационального понимания. Но наука не теодицея и не черная магия... Предполагать, что научное объяснение метафорично, - значит путать научную теорию с библейскими притчами.» [4, с. 165]. Однако уже в 50-х гг. XX в., как отмечает Г.С. Баранов, происходит резкое изменение отношения к метафоре и ее роли в научном познании [2, с. 4-5].
Одной из основных функций метафоры в науке Г.С. Баранов считает решение следующих проблем: 1) проблемы понимания вновь вводимых высокоабстрактных конструктов и теорий; 2) проблемы образования и развития новых научных понятий; 3) проблемы концептуальной преемственности между «несоизмеримыми» научными теориями и парадигмами».
Невозможно не отметить, что наблюдения, сделанные Г.С. Барановым о роли метафоры в научном познании, относятся именно к десятилетию, которое стало периодом актуализации поисков путей синтеза рационального и иррационального метода в науке и расцвета научно-технического романтизма в СССР как одной из форм этого синтеза. Схожие тезисы высказывают и другие авторы [1; 6; 8; 16].
Специфика обозначенного явления отражена в самом его названии: научно-технический романтизм заимствует логические методы у естественных наук и посредством их моделирует социальные и политические тенденции в художественных произведениях. Пользуясь научными методами компаративистики, научно-технический романтизм тем не менее не отказывается от метафоры как средства прорывного познания и целью своей ставит прогнозирование ближайших политических событий, характерное для политологии, а также посредством момента творчества, фантастического, иррационального элемента пытается заглянуть в далекое будущее, построить модели стратегического, а не тактического развития.
Попытка заглянуть в будущее выступает одной из характерных черт научно-технического романтизма как формы художественного творчества, однако эта черта не является единственной.
Научно-технический романтизм ориентирован в первую очередь на осмысление актуальных проблем в художественной форме, причем содержание этих проблем меняется с течением времени: если Ж. Верн в своем творчестве ставит вопросы противостояния человека и природы, то И. Ефремов уже переходит к вопросам конструирования идеального общества и анализа многообразия человеческой природы, а более поздние представители научно-технического романтизма делают акцент на развитии межличностных и внутри-психологических проблем.
Научно-технический романтизм реализует все четыре перечисленные функции классической культуры как фактора политического сознания.
А - занимается поиском способов адаптации человека к стремительно меняющемуся миру ХХ-ХХ1 веков. В этом смысле он обращается к проблемам, которые зачастую недооценивает традиционная культура, но которые находятся в поле внимания культуры классической как фактора политического сознания, так как весьма актуальны на сегодняшний день.
Попытки таких поисков осуществлялись и в рамках науки, породив науку футурологию, однако футурология оказалась ограничена методами логического познания и потому смогла лишь очертить контуры встающих перед человеком проблем. Футурология пошла путем позитивизма, полностью исключив из познания иррациональный компонент. Научнотехнический романтизм, одним из проявлений которого стала художественная футурология, как видно из самого названия, не ограничился методами дедукции и индукции. Прибавив к ним такое средство познания реальности, как метафора, он смог продвинуться вперед гораздо дальше, но в силу ряда социальных и политических обстоятельств окончательного ответа найти не успел.
G - научно-технический романтизм занимается конструированием идеалов, как этических, так и политических и социальных. В этом плане он покрывает то поле, которое часто выпадает из внимания традиционной культуры как фактора политического сознания, так как она делает акцент на более частных идеалах, идеале человека, например, но практически исключает из поля зрения идеалы общества.
В то же время использование методов классической культуры как когнитивного метода позволяет научно-техническому романтизму превзойти в этой области социалистические теории, сделать модели общественного устройства более доступными для понимания неподготовленным индивидом, а модели идеального человека - более достоверными.
I - научно-технический романтизм на определенном этапе стал силой, интегрировавшей общественные ожидания и государственные задачи в СССР и позволившей совершить научный и социальный рывок в конце 50-х - начале 60-х гг. XX века. Возможности его в этой сфере представляются не использованными до конца. Внедрение идей научно-технического романтизма сегодня позволило бы, возможно, повторить успешный опыт и совершить новый научный и производственный рывок.
L - научно-технический романтизм выполняет функцию сохранения и формирования латентных образцов в двух аспектах, тем самым покрывая собой задачи классической культуры как фактора политического сознания и философии как когнитивного метода.
С одной стороны, как и классическая культура, научно-технический романтизм сохраняет этические идеалы прошлого, адаптируя их к сегодняшней среде без разрушения ценностной основы. В этом смысле научно-технический романтизм наследует романтизму XIX в. и противостоит тенденциям натурализации искусства, стремления отображать реальность, вместо того чтобы формировать идеал.
С другой стороны, как и философия, научно-технический романтизм уходит в поле поиска новых этических идеалов, новых ценностей, наследующих уже существующим.
Результаты
Таким образом, научно-технический романтизм, объединяя в себе достижения философии и классической культуры как двух факторов политического сознания и когнитивных методов, используя как методы дедукции и индукции, так и методы метафоры и художественного моделирования, становится наиболее прогрессивный способом познания реальности из существующих на сегодняшний день.
Список литературы
1. Алексеев, К.И. Метафора в научном дискурсе / К.И. Алексеев // Психологические исследования дискурса / отв. ред. Н.Д. Павлова. - М.: ПЕРСЭ, 2002. - С. 40-50.
2. Баранов, Г.С. Научная метафора. В 2 ч. Ч. 1 / Г.С. Баранов. - Кемерово: Кузбассвузиздат, 1992. - 200 с.
3. Бенхабиб, С. Притязания культуры. Равенство и разнообразие в глобальную эру / С. Бенхабиб. - М.: Логос, 2003. - 350 с.
4. Бунге, М. Философия физики / М. Бунге. - М.: Прогресс, 2003. - 342 с.
5. Волков, Г. Три лика культуры / Г. Волков. - М.: Молодая гвардия, 1986. - 335 с.
6. Галкина, О.В. Роль метафоры в науке и научной терминологии / О.В. Галкина. - Электрон. текстовые дан.
7. Гиренюк, Ф.И. Клиповое сознание: клипы в науке, клипы в философии, клипы в политике, клипы в искусстве, клипы в образовании, неклиповое / Ф.И. Гиренюк. - М.: Проспект, 2016. - 256 с.
8. Деменский, С.Ю. Научность метафоры и метафоричность науки / С.Ю. Деменский. - Омск: Изд-во ОмГТУ, 2000. - 115 с.
9. Иноземцев, В. Испытание культурой / В. Иноземцев // Россия и мусульманский мир. - 2003. - N3. - С. 181-189.
10. Максвелл, Дж.К. Статьи и речи / Дж.К. Максвелл. - М.: Наука, 1968. - 227 с.
11. Маркарян, Э.С. О генезисе человеческой деятельности и культуры / Э.Н Арм. ССР, 1973. - 147 с.
12. Межуев, В.М. Культура и история: Проблемы культуры в философско-исторической теории марксизма / В.М. Межуев. М.: Политиздат, 1977. 199 с.
13. Никлаус, А.А. Социокультурные ценностные основания как регулятивный компонент трансформации политического процесса постсоветской России: дис. ... канд. полит. наук / Никлаус Анна Александровна. - М., 2013. - 200 с.