Материал: kibalnik

Буква международных конвенций еще раз подтвер­ждает позицию, согласно которой дипломатический им­му­нитет (как дипломатических агентов, так и админи­стра­тивно-технического и обслуживающего пер­со­нала) в це­лом основан на необходимости надлежащего, незави­си­мого и свободного исполнения своих служебных обя­зан­ностей. Особенно ярко выражен функциональный ха­рактер иммунитета дипломатического курь­ера. Будучи разновид­ностью дипломатического, этот иммунитет и в совет­ской науке обосновывался именно функциональной необходимо­стью, а не представительным статусом.⁵⁸

С образованием международных организаций в ка­че­стве разно­вид­ности дипломатического иммунитета надо рассматривать иммунитет пред­ставителей госу­дарств-участников. Это предписывают нормы меж­дуна­родного права. Так, например, в Венской конвенции о представи­тель­стве го­сударств в их отношениях с международными ор­ганиза­циями универ­сального характера⁵⁹ указано, что «глава представительства и члены дипло­матического персонала предста­вительства обладают имму­нитетом от уго­ловной юрисдикции государства пребывания» (ст. 30). Показа­тельно, что на них, как и на дипломатиче­ских агентов, распро­страняется юрисдикция посылаю­щего государства, кото­рое, в свою оче­редь, может от­ка­заться от иммуни­тета (ст. 31).

В отечественной науке необходимость иммунитета представите­лей государств традиционно выводилась из тезиса, что они представ­ляют само государство в ор­га­низации. Указывалось, что названный им­мунитет при­рав­нен в объеме к дипломатическому на основании его «представитель­ного характера» и отмечалось, что для понимания юри­дической природы этого иммунитета одной функциональной теории «недостаточно».⁶⁰ При всем при том опять-таки «забывалось», что пред­ставительство является одной из функций, а не существует само по себе.

Таким образом, согласно нормам действующего ме­ж­дународного права, все разновидности дипломатиче­ского иммунитета основаны на не­обходимости свобод­ного и не­зависимого выполнения своих функцио­наль­ных обязанно­стей. К числу последних относится и предста­витель­ная за­дача, которая ни в коей мере не противо­речит осно­вополагающему прин­ципу суверенного равен­ства всех го­сударств.⁶¹

В) Консульский иммунитет.

В международном праве закреплен иммунитет от уголовной юрис­дикции персонала консульских учрежде­ний («консульский имму­нитет»).

Институт консульства возник в результате разви­тия торговых от­ношений. Потребность в защите торгов­цев привела к созданию специ­аль­ных органов, осущест­в­ляющих функции, сходные с функциями поздних консу­лов (проксены и эпигоны в Греции; позднее – преторы-пере­гринусы в Риме). С XI века существуют сборники мор­ских и торго­вых обычаев, оказавшие значительное влия­ние на развитие консульского права (Олерон­ские пра­вила). В качестве первых консульских договоров, опре­делявших права и обязанности европейцев на Вос­токе явились до­говоры Пизы с Ма­рокко от 1133 г. и договор Венеции с Египтом 1238 г. В обязанности кон­сулу вме­нялось: защищать своих соотечественников от нанесения им ка­кой-либо обиды со стороны местной власти и мест­ных жителей; наблю­дать за выполнением международных договоров; наблюдать за исполне­нием своими соотечест­венниками законов страны пребывания и законов собст­венной страны; консул также ведал де­лами, касавшимися мореплава­ния).⁶²

В XVI веке консульства утеряли дипломатические функции. Пер­вые крупные акты, регулирующие работу консульств появились в XVII веке (Консульский устав Нидерландов 1658 г. и Морской ордонанс Коль­бера 1661 г.)⁶³

В науке международного права господствует кон­цепция, со­гласно которой «консульский иммунитет не­об­ходим для того, чтобы создать все условия для кон­сула, которые позволят ему исполнять свои обязанно­сти свободно, с обеспечением полной личной безопас­ности», а также необхо­дим консулу «для обеспечения свободы и исполнения своих обязанно­стей», позволяет «обеспечи­вать независимость консулов от принимающего государ­ства».⁶⁴

В СССР разрабатывалась «комбинированная» теория консуль­ского иммунитета, согласно которой он «необ­хо­дим для обеспечения условий выполнения официальных функций консулов, а также … явля­ется выраже­нием пред­ставительного статуса посылающего государ­ства».⁶⁵ При­меча­тельно, что задачи служебной необходимости по­став­лены на первое место по отношению к «предста­ви­тельной» задаче кон­сула (в отличие от «ком­биниро­ван­ной» теории дипломатического имму­нитета).

«Представительная» теория современного консуль­ского иммуни­тета была подвергнута обоснованной кри­тике, основанной на сравнении функций дипломатиче­ского и консульского представительств.⁶⁶

Функциональный характер консульского иммунитета находит за­ко­нодательное выражение в том, что кон­суль­ские работники имеют им­муни­тет только при испол­нении официальных действий.

Польский юрист С. Савицкий (S. Sawicki) в связи с этим очень удачно отметил, что иммунитет консуль­ских работников носит частич­ный (partial), а также преходящий (permanent) характер, и не покрывает ча­ст­ных действий привилегированных персон, нося функ­цио­нальный характер. Это положение выражается в фор­муле о том, что консульские официальные лица не под­падают под юрисдикцию принимающей сто­роны «в отноше­нии дей­ствий, совершенных из официальных полномо­чий».⁶⁷

Г) Иммунитет персонала международных организаций.

Необходимо различать иммунитет представителей го­сударств при международных организациях и иммуни­тет персонала этих организаций, ведь «в ряде случаев даже одинаковый их (т.е. иммунитетов – А.К.) объем не дают оснований считать правовые режимы этих лиц равно­знач­ными».⁶⁸

Впервые иммунитет от уголовной юрисдикции пер­со­нала между­на­родных и межправительственных органи­заций был распространен на должностных лиц междуна­родных судебных и арбитражных учрежде­ний, созданных Гааг­скими конвенциями 1899 и 1907 гг.,⁶⁹ в которых та­кой им­мунитет идентифицировался с дипломатическим. Но уже в Уставе Лиги Наций (п. 4 ст. 7) указы­ва­лось, что ее агенты «пользуются при исполнении своих обязанностей дипломатиче­ским имму­нитетом».⁷⁰ Таким об­разом, был сделан шаг к отделению им­мунитета пер­со­нала международных организаций от дипломатиче­ского иммунитета.

По мнению П. Беккера (P. Bekker), установление уголовно-право­вого иммунитета для персонала междуна­родных и межправительствен­ных организаций может быть определено как выполнение задачи за­щиты от не­обосно­ванного вмешательства со стороны властей стран-уча­ст­ниц и неуча­стниц этих организаций (если организа­ция распложена на территории страны-неучастницы). Иммуни­теты должны соответствовать целям и функциям органи­зации, а обязанность государств-участников предоста­вить персоналу организации необходимые имму­нитеты ис­ходит из прин­ципов общего международного права.⁷¹

Международная (межправительственная) организа­ция не является суверенным образованием, она не мо­жет вы­ступать в том же качестве, что и создавшие ее госу­дарства. Иммунитет персонала международных орга­низа­ций яв­ляется чертой их международной правосубъ­ектно­сти, но носит самостоятельный харак­тер. Поэтому «при­давать участникам меж­дународ­ных организаций ди­пло­ма­тические привилегии и иммунитеты – значит пред­писы­вать этой органи­зации права государства».⁷² Именно по­этому нельзя согласиться с отожде­ствлением дипломати­ческого им­мунитета и иммунитета персонала между­народ­ных орга­низаций, прово­димого некото­рыми авторами.⁷³

Данное положение подтверждается нормами между­на­родного права, распространяющими иммунитет от уго­лов­ной юрисдикции, как правило, только на деяния, совер­шенные при исполнении служебных обязанностей, содер­жащими положения об особом порядке лишения им­муни­тета. В них же особо оговаривается, что иммуни­тет предоставля­ется их должностным лицам и персоналу только для того, чтобы «обес­печить независимое вы­пол­нение … своих функций».⁷⁴

Таким образом, иммунитет персонала и должност­ных лиц меж­ду­народных организаций отличается от ди­плома­тического по своему ха­рак­теру и объему, ведь функцио­нальный принцип дает «не только ос­нову, но и стан­дартный объем необходимых привилегий и иммуните­тов».⁷⁵

Д) Иные иммунитеты в международном праве.

В международном праве во время Второй Мировой войны возник иммунитет вооруженных сил на территории иностранного государства от уголовной юрисдикции по­следнего. В дальнейшем необходимость сущест­вования этого иммунитета диктовалась противостоянием во время «холод­ной войны», когда войска США и СССР раз­мещались на территории союз­ников. В наше время нали­чие иммуни­тета вооруженных сил на территории другого государ­ства не менее актуально.

В США выдвинуты три основные концепции иммуни­тета воору­женных сил на иностранной территории:

1) теория обычая - такой иммуни­тет имеет место в силу «между­на­родного обычая», сформировавшегося на основе решения Верховного суда США 1812 года о пре­доставлении такого иммунитета вооруженным силам США на иностранной территории; 2) теория согласия - если ино­странное государ­ство соглашается на ввод войск на свою территорию, то те полу­чают иммунитет по «факту согласия»; 3) теория договора - им­мунитет имеет место только в силу международного соглашения. ⁷⁶

Сам иммунитет вооруженных сил может быть как аб­солютным (иммунитет войск США во время II Мировой войны в Индии, Египте, Ко­рее), так и относительным (иммунитет войск США в Англии и Канаде в тот же пе­риод). По мнению Л. Оппенгейма, абсолютный иммунитет воо­руженных сил на иностранной территории противоре­чит общепри­знанной норме права, а правило подчинения вооруженных сил юрисдик­ции своей страны действует, «если преступление совершено в пределах места распо­ложения войск или в месте, где совершивший преступ­ле­ние находился при исполнении своих служебных обя­зан­ностей. Оно не при­емлемо, когда сол­даты, входящие в состав иностранного гарнизона кре­пости, находятся вне района крепости не по своим служебным обязанно­стям … и когда там именно совершают преступления».⁷⁷

«Теория обычая» получила резкую критику в со­вет­ской науке на основании того, что решение Вер­ховного Суда США не может создавать нормы междуна­родного права, а является «правом сильного в отноше­нии сла­бого». Подчеркивалось, что единствен­ным осно­ванием предос­тавления иммунитета вооруженным силам на тер­ри­тории иностранного государства может быть только до­говор. ⁷⁸

Концепция ограниченного иммунитета вооруженных сил на ино­странной территории, основанного на слу­жеб­ной необходимости, полу­чила закрепление в Англии. Так, согласно закону от 30 октября 1952 года, пре­сту­пление, совершенное «не при исполнении служебных обя­занностей» является предметом рассмотрения анг­лий­ского суда.⁷⁹

Советские войска размещались за границей на ос­новании догово­ров, но имели обычно абсолютный имму­ни­тет от уголовной юрисдикции страны пребывания.⁸⁰ Во­прос о наличии и объеме уголовно-правового им­муни­тета российских войск, размещенных на территории иностран­ных го­сударств, в настоящее время не получил должного законодатель­ного оформления.⁸¹

В последнее время в теории международного права активно раз­ра­батывается концепция иммунитета граж­дан­ского населения от уго­ловной юрисдикции другого воюю­щего государства. Подчеркивается, что такой иммуни­тет корнями уходит в христианскую концепцию «справед­ливой войны». Он имеет место при международ­ном воору­жен­ном конфликте, ко­гда гражданское населе­ние одной стороны оказыва­ется на занятой вой­сками другой сто­роны территории. ⁸²

Очевидна необходимость принятия правового акта, устанав­ли­ваю­щего подобный иммунитет местного мирного населения от уголов­ной юрисдикции государства, окку­пирующего территорию другого го­судар­ства; тем более, что в состоянии войны обычно действуют более суровые законы военного времени.

Е) Иммунитет главы государства.

В отличие от выше рассмотренных, иммунитеты от уголовной юрисдикции глав государств регламентирован во внутреннем законода­тельстве государств. Изначально, как именно уголовно-правовой, про­явил себя имму­ни­тет суверена – носителя верховной власти (императора, короля, вели­кого князя). Доктри­нальное, в первую очередь, теологическое, обосно­ва­ние не­ответственности властителя по земным законам было дано в раннее средневековье Отцами Церкви.⁸³

Сакрализация верховной власти стала одним из ос­новных моти­вов европейской правовой мысли на дол­гий период времени. Та же тра­диция имела место и в рус­ской православной доктрине, достаточно вспомнить из­вестную теорию «Официальной народности». На протя­же­нии более двух веков действовал четко сформулиро­ван­ный тезис о том, что «Его Величе­ство есть само­власт­ный монарх, который никому на свете о своих де­лах от­вету давать не должен» (артикул 20 Артикула Во­инского 1715 года⁸⁴). Теория Божественного происхождения королевской (царской) вла­сти являлась господствующей вплоть до Нового времени. Но уже в сред­ние века выдвигается идея того, что монарх – в первую очередь вы­разитель интересов всей нации, и в силу этого занимает исклю­чительное положение (в том числе и в отношении За­кона). В дальнейшем эта идея трансформи­ровалась в доктрину договорного происхождения верховной власти – ведь именно в неисполнении обязанностей «по защите публич­ных интересов народа» был обвинен в XVII веке казненный впоследст­вии Карл I.⁸⁵

Итак, в европейской традиции имело место теоре­тическое обос­но­вание исключительности королевской власти и ее неответственности по земным законам. Оно существует и в настоящее время, как имеют место кон­ституционные предписания о неответственности короля за со­вершен­ные действия по уголовным законам страны в европейских кон­ституцион­ных монархиях (см. § 3 на­стоящей главы).

Другое обоснование получил иммунитет от уголов­ной юрисдик­ции главы государства в странах с респуб­ликанской формой правления. Так, В 1982 г. Верховный Суд США в деле Nixon v. Fitzgerald указал, что Пре­зи­дент США «занимает уникальную позицию в конститу­цион­ной схеме», и поэтому имеет «иммунитет от при­влечения к суду за при­чинение вреда при исполнении им своих официальных обязанностей».

Таковой иммуни­тет Прези­дента США основан на Кон­ституции США и принадлежит ему в силу характера суще­ствующей президентской вла­сти и принципа разде­ле­ния властей. Президентский им­мунитет должен быть способом обеспече­ния «эффектив­ного правления госу­дарством».⁸⁶

Из изложенного следует, что в современном мире иммунитет главы государства от уголовной юрисдикции основан на разделении властей и призван обеспечить надлежащий конституционный порядок управления.

Ж) Депутатский (парламентский) иммунитет.

Становление и развитие уголовно-правового имму­нитета членов представительных органов традиционно рассматривается как закрепле­ние в законодательстве гарантий депутатов от «произвола монархии», причем отсчет истории депутатского иммунитета ведется от за­конода­тельства Французской буржуазной революции конца XVIII века.⁸⁷ И если первое положение не вызы­вает со­мнений, то второе не совсем точно.

Исторически впервые необходимость оградить де­пу­тата парла­мента от «произвола власти» появилась в го­сударстве со старейшим парламентом – в Великобри­та­нии. Законодатель – голос общества, он говорит за на­род и имеет серьезную защиту в Англии еще с 17 века, со времен борьбы между Английской Короной и Парламен­том. Первые обоснования иммунитета законода­телей были сделаны Р. Строудом (R. Strode) – членом палаты Об­щин еще в начале XVI века. B XVII веке борьбу за призна­ние иммунитета парламентариев про­должил Дж. Элиот (J. Eliot), боровшийся за принятие Петиции о Правах (Pe­tition on Rights, 1628).⁸⁸ Эволю­ция иммунитета зако­но­дателей началась с защиты неза­висимости законодатель­ной функции.

Требование о невмешательстве в деятельность пар­ламента было сформулировано в «Основах предложе­ний, исходящих от армии» (1647 год): «Должна быть установ­лена свобода высказывания мнений в Палате Об­щин с указанием, что ни один ее член не должен под­вергаться за то, что он высказал или как он голосо­вал в палате, какому-либо взысканию, боль­шему, чем исключение его из этой палаты; исключение должно произво­диться, со­гласно решению самой палаты».⁸⁹ В 1667 г. Палата Общин при­няла решение, в котором го­ворилось, что все члены парла­мента защищены во время «обсуждения законопроек­тов, произнесения речей и вы­сказыва­ния мнений по ним».⁹⁰ 22 января 1689 года Билль о правах в ст. 9 ут­вер­дил, что «свобода слова, прений и всего того, что происходит в парла­менте, не может подать повода к преследованию или быть предме­том рас­смотрения в ка­ком-либо суде или месте, кроме пар­ламента».⁹¹

Испытания временем показали необходимость в им­мунитете за­ко­нодателей. Отцы-основатели США переняли это важное положение, так как видели в ней гарантии от судебного и исполнительного посяга­тельства на Кон­гресс. Эта гарантия прошла испытания временем уже в 1797 г., ко­гда было отменено расследование Верхов­ного Суда по поводу выступле­ния в Конгрессе пяти фе­дерали­стов с критикой по вопросу по­литики в от­ноше­нии Фран­ции.⁹²

В американской доктрине иммунитет законодателей прямо свя­зан, во-первых, с принципом разделения вла­стей (еще Т. Джефферсоном ука­зывалось, что законода­тели – представители воли народа, и другие ветви вла­сти не могут посягать на их свободу, тем самым сохра­няя в не­прикос­новенности главные свободы на­рода); во-вторых, с правом на­рода на по­лучение прав­дивой инфор­мации о законодательном процессе – имму­нитет законо­дателей, обеспечивает то, что «голос на­рода должен быть услышан­ным». Если Т. Джефферсон считал, что им­мунитет зако­нодателей принад­лежит па­лате парламента в целом, то в начале XIX в. в деле Coffin v. Coffin было дано определение иммунитета законодателей как одновременно ин­дивидуального имму­нитета, иммунитета па­латы и права народа. Таким об­разом, иммунитет зако­но­дателей понимается не только как «право на­рода», но и право каждого индивидуаль­ного зако­нода­теля в силу презумп­ции того, что он (она) говорит от имени на­рода.⁹³

Иммунитет законодателей в США до недавнего вре­мени эволю­цио­нировал в сторону расширения. Так, в 1951 году (дело Tenney v. Brandhove) было обуслов­лено распространения иммуни­тета законодате­лей на лю­бую за­конную их деятельность, а не только на дейст­вия при совер­шении законодательного процесса. Од­нако, в 1972 г. Верховный Суд США в деле Hitchinson v. Proxmire указал, что свобода речей и де­батов не за­щи­щает сена­тора от уголовной ответственности за кле­вет­ни­ческие измышле­ния, сделанные им в газетах и пресс-релизах. По мне­нию Р.Д. Бэтчелдера (R.D. Batchelder), подобное сужение объема имму­нитета за­конодателей вызывает не­га­тивный эффект при исполне­нии теми своих официальных обязанностей. Иммунитет должен распростра­няться на любую, в том числе и по­литиче­скую деятельность кон­грес­сменов, а не только на их участие в законотвор­че­ском процессе. Как только конгрессмены будут высту­пать под угрозой от­ветствен­ности за свои речи, то они замолчат на пуб­лике и перенесут свои дебаты в залы Конгресса. Имму­нитет конгрессменов – га­рантия того, что народ будет знать, что происходит в Конгрессе на самом деле.⁹⁴

Таким образом, в странах общего права доктрина иммунитета за­ко­нодателей основана на «свободе речей и дебатов» и носит функцио­наль­ный характер, распро­стра­няя иммунитет парламентариев только на дейст­вия, со­вершенные при осуществлении законотворчества. Та­кой иммунитет призван гарантировать «право народа» на достоверное зна­ние того, что происходит в парла­менте.

Иная доктрина депутатского иммунитета сложилась в континен­тальном праве. Именно во французском зако­нодательстве времен бур­жу­азной революции конца XVIII века появилось понятие «депутатской не­прикосновенно­сти», но и в этот период иммунитет депутатов был ос­нован на английской теории «свободы речей и деба­тов». Так, Нацио­нальное Соб­рание Франции в своем по­станов­лении от 23 июня 1789 года провозгласив лич­ность каж­дого депутата «неприкосновенной», опреде­лило послед­нюю тем, что «всякое лицо, корпорация, трибунал, суд или комиссия, осмелив­шиеся во время или после настоя­щей сессии возбуж­дать преследование … за предложение, мнение или речь, произнесенные им на заседании Гене­ральных Штатов … считаются винов­ными в тяж­ком госу­дарственном пре­ступлении». Анало­гичное положение со­держа­лось в статье 7 главы 1 французской Конституции 1791 года.⁹⁵

Германское законодательство отказалось от бук­вального вопло­щения в доктрины «свободы речей и де­ба­тов». Если Конституционный акт Вели­кого Герцогства Баденского (1818 год) в § 48-а заимствовал по­ложение о том, что «члены палат за голос, ими поданный, или за речи, ими произне­сенные в палатах, отделениях и комиссиях, не подлежат от­ветственно­сти»,⁹⁶ то в ст. 8 отдела IV Конституции Германской Импе­рии от 1849 года впервые в европейской истории закреплялся прин­ципи­ально иной ха­рактер депутатского иммунитета.

Во-первых, запрещалось привлечение депутата рейхстага к уго­лов­ной ответственности за единствен­ным исключением – его задержа­нием на месте соверше­ния преступления (§ 117). Речь уже не касалась пар­ламент­ской «свободы слова и дебатов» - имелось ввиду совер­шение любого пре­ступления, в том числе и не связан­ного с законотворческой деятельностью. Здесь же ут­верждался принцип обязательности дачи со­гласия палаты рейхстага на привлечение депутата к уголовной ответ­ст­венности, повто­ренный практически без измене­ний в конституционном законодательстве большинства европей­ских стран. И только в § 120 формулировалось пра­вило, согласно которому депутат не мог подлежать ответст­венности за «голосования или заявления», сде­ланные в рейхс­таге, после истечения срока своих пол­номочий. Эти установления были полностью повторены в знамени­той Имперской Конституции 1871 года в ст.ст. 30-31.⁹⁷

Таким образом, в континентальном праве получила развитие кон­цепция личной неприкосновенности депу­тата, составной частью которой стал иммунитет от уго­ловной юрисдикции. Были сформулированы сле­дующие по­ложения:

а) относительности уголовно-правового иммуни­тета депутатов в от­ношении деяний, не связанных с законо­творческой деятельностью (не рас­пространялся в слу­чае, если депутат застигнут на месте совершения пре­ступления; предусмотрена возможность лишения им­муни­тета с со­гласия палаты);