Санкт-Петербургский государственный университет
Категория небытия в философии Платона
Я.А. Слинин
Аннотация
В статье анализируется трактовка, которую дает Платон взаимоотношению бытия и небытия. Он не подвергает сомнению тезис Парменида: «есть бытие, а небытия нет», но полагает, что если на нем зафиксироваться, то философскую мысль ждет застой. Абсолютного небытия нет, но, согласно Платону, небытие некоторым образом и в других формах все же взаимодействует с бытием. В диалогах «Парменид» и «Софист» он показывает, как небытие проникает в бытие, лишая его единства и цельности и превращая его во множество, каждый элемент которого тождествен самому себе и иной по отношению ко всем другим элементам. Под «иным» у Платона подразумевается небытие, но не абсолютное, а лишь относительное: небытие чем-то. В упомянутых диалогах взаимодействие бытия и небытия рассматривается применительно к «царству идей», к области родов, видов и общих качеств.
В диалоге «Тимей» Платон вводит в рассмотрение еще и индивиды: единичные вещи с их единичными качествами. В мире индивидов относительное небытие тоже присутствует, но в нем небытие проявляет себя еще с одной стороны. Тут мы встречаемся с порождающе-уничтожающим небытием, каковое в царстве идей отсутствует. В самом деле, ведь всякая единичная вещь и всякое единичное качество возникают из небытия и затем небытием поглощаются, тогда как с родами, видами и общими качествами ничего подобного не происходит. С точки зрения Платона, индивиды получаются в результате воздействия на роды, виды и общие качества некой силы, которую он называет «восприемницей и кормилицей». Эта же сила привносит в мир индивидов и порождающе-уничтожающее небытие. Кроме того, восприемница и кормилица является субстратом огня, воздуха, воды и земли -- четырех стихий, из которых состоят все вещи, существующие в природе. С Платоном тут согласен и Аристотель. Аристотелева первая материя имеет все основные черты платоновской восприемницы и кормилицы: она создает мир индивидов, являясь при этом субстратом тех же четырех стихий. Автор статьи считает, что первичной функцией восприемницы и кормилицы Платона, равно как и первой материи Аристотеля является создание индивидов; быть же субстратом стихий -- дело вторичное и необязательное: ведь, например, у Эмпедокла те же самые стихии автономны и не имеют никакой общей подоплеки.
Ключевые слова: Платон, бытие, небытие, иное, род, вид, индивид, возникновение и уничтожение, восприемница и кормилица, Аристотель, первая материя.
Annotation
The category of nothing in the philosophy of Plato
Ya. A. Slinin
St. Petersburg State University
The article analyses the interpretation of the relationship between being and nothing provided by Plato. Plato does not question Parmenides' thesis “being is, but nothing is not,” but he believes that if philosophers do not look beyond that thesis, there will be stagnation. There is no absolute nothing, but according to Plato, nothing is somehow and in some other forms still interacts with being. In the dialogues “Parmenides” and “Sophist,” Plato illustrates how nothing penetrates being, deprives it of oneness and integrity and thus transforms it into the set of particles where each particle appears to be itself, but unlike the others. By “others” Plato means nothing, which is not the absolute nothing, but only the relative nothing -- the nothing of something or other. In the dialogues the interaction of being and nothing is analysed in respect to the Realm of Ideas -- to the domain of types and varieties, and their universal qualities. In his “Timaeus,” alongside types and properties, Plato introduces individuals with their individual qualities. The nothing of something or other is also in the realm of individuals, but here it manifests yet another aspect of itself. Here we see the nothing that creates and destroys things, which is not the case in the Realm of Ideas. It is true that every individual and every individual quality emerges from nothing and immerses in it, while no such thing happens with types, varieties, and their universal qualities. From the viewpoint of Plato, individuals emerge because of some force that influences types, varieties, and their universal qualities. The same force brings into the realm of individuals nothing that creates and destroys. Again this force is the basis for the four elements of which every natural object is composed: fire, air, water and earth. Here both Aristotle and Plato are in agreement. Aristotelian prior matter has shared features with the force of Plato: it brings into existence the realm of individuals and serves as the basis for the same four elements. The author argues that the bringing into existence of individuals is the primary function of Aristotelian prior matter and of Plato's force, while serving as the basis for the four elements is secondary and optional. Indeed Empedocles believes the four elements are autonomous and has no common background.
Keywords: Plato, being, nothing, others, type, variety, individual, emergence and destruction, receptacle and nurse, Aristotle, prior matter.
У Парменида в поэме «О природе» сказано: «...есть бытие, а ничто -- не есть» [1, с. 288].
Бытие есть, а небытия нет. С этим не поспоришь. Перед нами две формулировки основного закона логики -- утвердительная и отрицательная: (1) бытие есть, (2) небытия нет. Сказуемое каждого из этих двух высказываний означает то же самое, что и подлежащее. Если рассматривать бытие и небытие абстрактно, как абсолютное бытие и абсолютное небытие, то очевидно, что есть только бытие, небытия же попросту нет. Парменид прав.
Однако если подходить к делу конкретно, то ясно, что бытие и небытие не индифферентны по отношению друг к другу, что они друг с другом взаимодействуют. Как же то, что есть, может взаимодействовать с тем, чего нет? Как это происходит, со всей обстоятельностью разъяснил в своих диалогах Платон.
Давайте, в духе Платона, рассудим следующим образом. Небытия нет; следовательно, есть одно лишь бытие. Бытие -- только одно. И мы вдруг замечаем, что бытие уже не одиноко, что возникла двоица: бытие и одно, единое. Ведь бытие -- это не то, что единое, а единое -- не то, что бытие. Как же так получилось? Как единое «откололось» от бытия? А произошло это за счет того, что между ними и бытием «включилось» небытие. «Включилось», конечно, не абсолютное небытие, не небытие вообще, а небытие относительное, небытие чего-то чем-то. Ведь одно дело -- вообще не быть, и совсем другое -- не быть чем-то.
Это наше рассуждение отчасти является подражанием рассуждению Платона в диалоге «Парменид». Разница в том, что мы начали с бытия, присоединив к нему затем единое, Платон же начинает с единого и присоединяет к нему бытие:
Парменид. Итак, утверждаем мы, если единое существует, надо принять следствия, вытекающие для единого, каковы бы они ни были?
Аристотель. Да.<...>
Парменид. Тогда слово «существует» будет означать нечто другое, чем «единое»?
Аристотель. Непременно [2, 142 Ь--с].
Вот уже и получилась наша двоица: бытие и единое. Но Платон не останавливается на этом и пишет:
Парменид. Поэтому если кто скажет в итоге, что единое существует, то не будет ли это означать, что единое причастно бытию?
Аристотель. Конечно, будет [2, 142 с].
Возник еще один род: бытие единого. Но ведь вторая часть нашей двоицы в равной степени причастна бытию, и мы получаем еще один род: бытие бытия. В то же время бытие ведь едино, т. е. причастно единому, и перед нами новый род -- единое бытие. И само единое тоже едино, и, значит, мы имеем право говорить о едином единого.
Размножение родов может быть продолжено. И Платон приходит к выводу:
Парменид. Что ж, существующее единое не представляет ли собой, таким образом, бесконечное множество?
Аристотель. Выходит, так [2, 143 а].
Платон тут же разъясняет, почему так происходит. Возвращаясь к исходным родом, к единому и бытию, он пишет:
Парменид. Итак, если бытие и единое различны, то единое отлично от бытия не потому, что оно -- единое, равно как и бытие есть что-то иное сравнительно с единым не потому, что оно -- бытие, но они различны между собою в силу иного и различного.
Аристотель. Совершенно верно [2, 143 Ь].
Платоново иное -- это и есть то, что мы назвали относительным небытием, небытием чем-то. Оно отделяет единое от бытия, а бытие от единого. Платон квалифицирует иное как отдельный род и ставит его в один ряд с родами бытия и единого. Он получает троицу: бытие, единое, иное. Затем, сопоставляя части этой троицы друг с другом, Платон приходит к понятиям четного и нечетного числа, а потом и к понятию бесконечного числового ряда:
Парменид. Следовательно, если существует одно, то необходимо, чтобы существовало и число.
Аристотель. Необходимо.
Парменид. Но при существовании числа должно быть многое и бесконечная множественность существующего. В самом деле, разве число не оказывается бесконечным по количеству и причастным бытию?
Аристотель. Конечно, оказывается [2, 144 а].
Так, согласно Платону, иное «вклинивается» в единое бытие и превращает его во множество.
В диалоге «Софист» Платон берет уже пять родов: бытие, покой, движение, тождественное и иное, желая рассмотреть, как они соотносятся друг с другом. Здесь иное выступает в паре с тождественным. Каждый род, по словам Платона, является тождественным себе самому и иным по отношению к остальным родам. Он пишет:
Чужеземец. Следовательно, пятой среди тех видов, которые мы выбрали, надо считать природу иного.
Теэтет. Да.
Чужеземец. И мы скажем, что эта природа проходит через все остальные виды, ибо каждое одно есть иное по отношению к другому не в силу своей собственной природы, но вследствие причастности идее иного.
Теэтет. Именно так [3, 255 е].
Затем Платон выясняет, как иное соотносится с небытием:
Чужеземец. Небытие, таким образом, необходимо имеется как в движении, так и во всех родах. Ведь распространяющаяся на все природа иного, делая все иным по отношению к бытию, превращает это в небытие, и, следовательно, мы по праву можем назвать все без исключения небытием и в то же время, так как оно причастно бытию, назвать это существующим.
Теэтет. Может быть.
Чужеземец. В каждом виде поэтому есть много бытия и в то же время бесконечное количество небытия.
Теэтет. Кажется [3, 256 с1--е].
То небытие, о котором здесь говорится, не является Парменидовым абсолютным небытием. Это всего лишь относительное небытие, небытие чем-то. Платон внимательно следит за тем, чтобы тут не было путаницы:
Чужеземец. Когда мы говорим о небытии, мы разумеем, как видно, не что-то противоположное бытию, но лишь иное.
Теэтет. Как так? [3, 257 Ь]
А дело в том, что тут о бытии чужеземец говорит как о бытии в абсолютном, Парменидовом смысле. Ему противоположно абсолютное небытие. И Платон предупреждает нас, что то небытие, которое есть в каждом из родов (видов) в силу того, что все они причастны иному, отнюдь не следует считать тем абсолютным небытием, которое противоположно абсолютному бытию Парменида. Он решительно настаивает на том, что не намерен противоречить великому элейцу:
Чужеземец. Пусть же никто не говорит о нас, будто мы, представляя небытие противоположностью бытия, осмеливаемся утверждать, что оно существует [3, 258 е].
Итак, небытие, оставаясь абсолютно не существующим, сумело-таки приобщиться к бытию, раздробив его на множество отдельных существований. Но и бытие в результате этого перестало быть абсолютным бытием, потеряв свое единство и цельность. О таком бытии мы уже не говорим как о цельном и единственном. Когда нам хочется объять такое бытие своей мыслью, мы произносим: «всё», «всё, что есть», имея в виду, что «всё» есть множество элементов, отдельных друг от друга, каждый из которых тождествен самому себе и иной по отношению ко всем другим.
Хотя Платон и не осмеливается противоречить Пармениду и утверждать, что небытие существует, однако он полагает, что если мы раз навсегда зафиксируемся на двух не подлежащих сомнению тавтологиях: «бытие есть» и «небытия нет», то это поведет к полному застою философской мысли. Так, в «Софисте» он с заметным раздражением пишет:
Чужеземец. Давай объясним, каким образом мы всякий раз называем одно и то же многими именами?
Теэтет. О чем ты? Приведи пример.
Чужеземец. Говоря об одном человеке, мы относим к нему много различных наименований, приписывая ему и цвет, и очертания, и величину, и пороки, и добродетели, и всем этим, а также тысячью других вещей говорим, что он не только человек, но также и добрый и так далее, до бесконечности; таким же образом мы поступаем и с остальными вещами: полагая каждую из них единой, мы в то же время считаем ее множественной и называем многими именами.
Теэтет. Ты говоришь правду.
Чужеземец. Этим-то, думаю я, мы уготовили пир и юношам, и недоучившимся старикам: ведь у всякого прямо под руками оказывается возражение, что невозможно- де многому быть единым, а единому -- многим, и всем им действительно доставляет удовольствие не допускать, чтобы человек назывался добрым, но говорить, что доброе -- добро, а человек -- лишь человек. Тебе, Теэтет, я думаю, часто приходится сталкиваться с людьми, иногда даже уже пожилыми, ревностно занимающимися такими вещами: по своему скудоумию они всему этому дивятся и считают, будто открыли здесь нечто сверхмудрое.
Теэтет. Конечно, приходилось [3, 251 а-с].
Выше мы видели, каким образом относительное небытие, иное, ведет к образованию бесчисленного множества родов и видов. По мнению Платона, дело философии, дело, как он говорит, «диалектического знания», состоит в том, чтобы установить, как соотносятся друг с другом эти роды и виды:
Чужеземец. Различать все по родам, не принимать один и тот же вид за иной и иной за тот же самый -- неужели мы не скажем, что это [предмет] диалектического знания?
Теэтет. Да, скажем.
Чужеземец. Кто, таким образом, в состоянии выполнить это, тот сумеет в достаточной степени различить одну идею, повсюду пронизывающую многое, где каждое отделено от другого; далее, он различит, как многие отличные друг от друга идеи охватываются извне одною и, наоборот, одна идея связана в одном месте совокупностью многих, наконец, как многие идеи совершенно отделены друг от друга. Все это называется уметь различать по родам, насколько каждое может взаимодействовать [с другим] и насколько нет.