Трудно представить себе сколько-нибудь профессионального русского историка XIX в., который не владел бы французским языком, не знал бы выдающихся литературных памятников Франции или не обращался систематическим образом к историографическому опыту Франции, представленному в трудах А. Токвиля, Ж. Мишле, И. Тэна, Фюстеля де Куланжа и др., написанных на преимущественно естественном французском языке, в котором слово l'йlite было жизненно активным Благодаря усилиям М. Шенье, П. Ж. Беранже, и Ж.-Б. Боссюэ, Вольтера и графа де Сен- Симона, Ж. Расина, Ж. де Лафонтена, Л.-Ф. Сегюра и др. См., напр.: Йlite // Dictionnaire de franзais “Littrй”. URL: https://www.littre.org/definition/%C3%A9lite (дата обращения: 20.02.2020). Симптоматично игнорируют это слово респектабельные словари и авторитетные русские энциклопедии - от «Словаря живого великорусского языка» В. И. Даля до обстоятельного сборника «своего и чужого» в русской мысли речи М. И. Михельсона, энциклопедий Брокгауза и Ефрона, братьев Гранат и др.. И тем не менее, в русском историографическом языке царит целомудрие; историки воздерживаются заимствовать и применять это слово с каким бы то ни было терминологическим постоянством и отчетливостью. Более того, молчат и систематические контексты: вся русская словесность оказалась весьма устойчивой к этому слову еще в конце XVIII и первых десятилетиях XIX вв., когда французский стал основным, часто первым языком русского образования и повседневного общения, оказывал значительное влияние на формирование литературного языка, и затем, когда он оставался в своем праве ближайшего союзника русской речи (наряду с немецким) вплоть до эпохи радикального обновления всех сфер русской истории в 10-20-х гг. ХХ столетия11.
Своего рода правило русского языка XIX столетия - язык А. С. Пушкина. Многочисленные исследования и кодексы пушкинского языка не выявили никакого применения этого слова как заимствованного или транслитерированного, специальным образом перенесенного в лексику русского литературного языка (между тем, в языке Пушкина содержится 1380 слов западноевропейского происхождения По подсчетам Е. В. Макеевой (Макеева 2009, с. 10).). Его смысловое место, впрочем, прагматически можно предположить между словами «аристократ», «аристокрация» (Словарь языка Пушкина 2000, с. 30-31) и «властитель наших дум» (Словарь языка Пушкина 2000, с. 293-295).
Обилие речевых форм, связанных с «аристократией» (в том числе и тех, которые не существуют в современном русском языке, - «аристократичествовать», «аристокрация»), в пушкинском языке образуют некоторое функционально-семантическое единство с довольно сильной иронической доминантой:
«Смеясь жестоко над собратом,
Писаки русские толпой
Меня зовут аристократом.
Смотри, пожалуй, вздор какой!» Пушкин, А. С. Моя родословная // Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 т. / под общ. ред. Д. Д. Благого, С. М. Бонди, В. В. Виноградова, Ю. Г. Оксмана. Т. 2. М.: Гос. изд-во худож. литературы, 1959. С. 330. Стихотворение - ответная реплика на обвинения Пушкина в аристократизме со стороны Ф. Ф. Булгарина и Н. Н. Полевого. Эпиграфом к первому перебеленному тексту «Моей родословной» стали строки Беранже: «Я простолюдин...»: Je suis vilain et trиs vilain, / Je suis vilain, vilain, vilain, vilain. - См.: (Цявловская 1959).
Или: «Я всегда бы склонен аристократичествовать, а с тех пор как пошел мор на Пушкиных, я и пуще зачуфырился: стихами торгую en gros, а свою мелочную, лавку № 1 запираю» Пушкин А. С. Письмо П. А. Вяземскому. Начало июля 1825 г. Из Михайловского в
Царское село // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 9. URL: https://rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1815_30/01text/1825/1321_138.htm (дата
обращения: 30.12.2019).
Пушкинское понимание собственной аристократичности как обладания лучшим или причастности к чему-то лучшему, отборному или избранному, прежде всего самоиронично, рефлексивно-свободно - не сводимо к внешней (родовой) избранности, или некоей даровитости, достаточной для аристократического самопонимания или, тем более, самовосхваления.
Подобным образом осмысливается и понятие власти: аристократична власть избравших свободу - сакральный, абсолютный момент жизненной правды «властителей дум», таких, как Дж. Байрон
«Другой от нас умчался гений,
Другой властитель наших дум.
Исчез, оплаканный свободой,
Оставя миру свой венец.
Шуми, взволнуйся непогодой:
Он был, о море, твой певец
Судьба земли повсюду та же:
Где капля блага, там на страже
Уж просвещенье иль тиран» Пушкин А. С. К морю // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 2. URL: https://rvb.ru/pushkin/01text/0Tversus/0423_36/1824/0346.htm (дата обращения - 30.12.2019) (курсив мой. - П. О.) Байрон умер в апреле 1824 г., примерно в то же время, исторически мгновенно, Пушкин написал «К морю»..
Вряд ли есть достаточные основания для политически- партийного или «классового» понимания аристократизма свободы у Пушкина; контекстуально здесь речь идет именно об «элитности» (пусть и не названной, не похищенной как слово естественного французского языка) - причастности свободы, осознаваемой поэтически, к некоторой полноте пушкинского исторического самосознания, в котором есть познавательная порывистость, но нет пустых абстракций или философско-политической мечтательности, противостояния «массам» и т.п. М. П. Алексеев исследовал пример черновых, искренних пушкинских размышлений о «вечном мире», в котором исповедально-свободные политические суждения Ж.-Ж. Руссо и фаталистический пессимизм Ж. де Местра умеряются пушкинским социально-политическим здравомыслием (Алексеев 1984, с. 174-220). Ср. также с подробным анализом пушкинского понимания народного самосознания (не «массового») (Алексеев 1984, с. 221-252)..
Применительно к языку Пушкина «элита» как и «масса» могли бы стать риторическими фигурами, своего рода эвфемизмами, иносказаниями того, что называлось с большей исторической конкретностью, в духе уходящего прозаического, сословного в большей части своей истории и рационального XVШ века - «аристократией», или «народом», «чернью» и т.д. В обстоятельном исследовании «массы» как исторически парного «элите» понятия К.Ф. Вернер, Ф. Гщницер, Р. Козеллек и Б. Шёнеман указывают на его поэтический исток: еще в 1789 году это слово семантически принадлежит физике; словом социального, в том числе исторического, понимания, «модерным понятием» оно становится благодаря усилиям И.-В. Гёте и особенно Фр. Шиллера (Словарь исторических понятий 2014, с. 569-602) и др. Изнутри же того прозаического столетия «элита» и «масса» вполне могли бы показаться и «поэтическими фикциями» Ср.: «Фикция есть поэзия прозы, вполне соответствующая прозаической натуре восемнадцатого века» (Маркс 1955, с. 86).. Речевые формы властвования у Пушкина имеют, как правило, обязующие метафорические смыслы - так или иначе связывающие понятие власти с понятием свободы - в нравственно-социальной идентичности, порою героическом одиночестве «властелина» («О мощный властелин судьбы! / Не так ли ты над самой бездной / На высоте, уздой железной / Россию поднял на дыбы?»; «Под буркою казак, Кавказа властелин»; «Сатиры смелый властелин, / Блистал Фонвизин, / Друг свободы»; «Венеры набожный поклонник, / И наслаждений властелин»; «полудержавный властелин»; «властелин враждебный»; «властелин добронравный» и т.д. (Словарь языка Пушкина 2000, с. 293)). Слово «властитель» содержит в себе близкие, но не всегда совпадающие с «властелином» ограничивающие признаки деятельного и пристрастного, часто неподрасчетно-эротического или вдохновенно-религиозного, хотя и не всегда успешного отношения к власти тех, кто может скрывать за видимостью победы свою историческую неудачу.
Пушкинский язык, помимо «властителя дум», содержит еще «властителей желанья», «властителей сердец», «земных властителей», которых «ничто не украшает, / Как милосердие. Оно их возвышает»; заслуживают сожаления российский «властитель слабый и лукавый, / Плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой» и французский «властитель осужденный, / Могучий баловень побед»; воплощение политической страсти - Борис Годунов - у Пушкина зовет поклониться гробам «почиющих властителей России» (Словарь языка Пушкина 2000, с. 293).
Язык пушкинских исторических произведений, как и его поэзия, был языком, стремившимся к уточнению жизненной полноты исторической индивидуальности аристократии на деле, поэтикопрозаически или драматически - Бориса ли Годунова, Емельяна Пугачева. Не онтологическая театральная метафора «роль личности в истории» служит Пушкину некоторым ценностно-смысловым ориентиром его исторических занятий - свободная предназначенность и нравственная осуществимость индивидуального - возможность представить индивидуальность в некотором событийном напряжении «драматической формы», свободно-аристократическом избранничестве по отношении к народу. В этом нет особой философской новинки, как, впрочем, это и не является жесткой эпистемологической структурой пушкинского исторического понимания. Такова одна из смысловых, «силовых» линий критически ориентированной философии истории, метафизически осторожной, которая сложно конфигурирована в исканиях и познавательных постановках Д. Юма, Им. Канта, И.-Г. Гердера, а потом и Г. В. Ф. Гегеля, и многих других В исследовании К. Ф. Вернера, Ф. Гщницера, Р. Козеллека и Б. Шёнемана содержится наблюдение о том, как у И.-Г. Гердера через понятие индивидуальности переопределяется понятие массы (Словарь исторических понятий 2014, с. 519 и др.).. Не менее метафизически осторожен и ближайший историографический другой Пушкина, Н. М. Карамзин, изучение которого (наряду с Шекспиром) «дало... мысль облечь в драматические формы одну из самых драматических эпох новейшей истории. Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий, в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени» Пушкин А. С. Статьи и заметки 1824-1836 гг. Незавершенное // Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 6. иЯЬ: https://rvb.ru/pushkin/01text/07criticism/02misc/1014.htm (дата обращения: 21.02.2020). Курсив мой. - П.О.. Н.М. Карамзиным, труды которого - пробный камень русской исторической речи, вполне обстоятельно освоена мысль об исторически целостном и принципиально неодиноком человеке, избираемом или избранном, неназванно-«элитном», раскрывающемся в полноте своей нравственной, свободной и властительной индивидуальности.
Драматична и нуждается в целом ряде специальных ситуативных исследований репутация Н. М. Карамзина в русской историографии XIX века - как крупнейшего официального историографа власти, как будто «придворного» творца большого нарратива государственной истории России, и вместе с тем, историка непозитивистского, глубоко онтологического склада. В исторических эволюциях этой репутации, высоких оценках и бойкотах исторического наследия Н. М. Карамзина часто сходились и конфликтовали политические смыслы исторического самосознания XIX века - как внутри научно-исторического сообщества России, так и в истории его внешних восприятий Характерным образом К. Маркс в своих трудах (политической публицистике)
четырежды вспоминает Карамзина, и все четыре раза приводит одно и то же карамзинское высказывание из первой главы IX тома «Истории государства Российского»: «в нашей внешней политике ничего не меняется» - как некоторое историографическое удостоверение устойчиво агрессивной, анти-европейской специфики русского
самодержавия (Маркс 1958, с. 94; Маркс 1959а, с. 510; Маркс 1959Ь, с. 184; Маркс 1960, с. 206).. Бесспорно, между тем, что именно благодаря Карамзину Клио западных (в немалой степени французских) историографов, не теряя ключевой критической ответственности (Рудковская 1999; Рудковская 2004), переоблачилась в русские речевые одежды и способствовало «пробуждению общества от нравственной апатии» (Григорьев 1980, с. 182) О том, насколько широким было доверие к нравственно содержательному Карамзину, тексты которого сравнивались с Иларионовым «О законе, Моисеем данном, и о благодати и об истине», см.: (Флоровский 1991, с. 8, 117 и др.)..
Исследование речевых начал мышления Карамзина далеко от завершения (Рудковская 2010а; Рудковская 2010Ь; Рудковская 2013а; Рудковская 2013Ь; Кафанова 2012; Ольхов 2009), но уже сейчас с уверенностью можно сказать, что его масштабные сочинения в их этико-речевой, онтологической обращенности принципиальным образом выходили за границы позитивистски обезличивающего, «таксидермического» (Бенн 2011, с. 65 и др.) понимания истории.
Ф. И. Тютчев в юбилейной поэтической характеристике открытого речевого целого историографии Н. М. Карамзина, спустя 40 лет после смерти историка (в 1866 г.), писал о «целомудренно-свободном духе» его мышления; пушкинскому указанию на «светлое» и «драматическое» Карамзина у Тютчева соответствует карамзинская нравственная готовность к невозможному, к риторичности, оксюморонной стилистике исторического мышления, которое претендует на понимание и жизненную фактичность, но отнюдь не на метафизическую завершенность или безупречную философскую защиту своих суждений.
«Мы скажем: будь нам путеводной,
Будь вдохновительной звездой -
Свети в наш сумрак роковой,
Дух целомудренно-свободный,
Умевший все совокупить
В ненарушимом, полном строе,
Все человечески-благое,
И русским чувством закрепить, -
Умевший, не сгибая выи
Пред обаянием венца,
Царю быть другом до конца
И верноподданным России...« (Тютчев 1987), курсив мой. - П.О. См. об этом подробнее, например, (Рудковская 2006; Рудковская 2012; Ольхов 2016; Olkhov 2017) и др.
Пушкину и Карамзину, для того, чтобы мыслить в меру принимаемых ими установок, вероятно, не хватило бы речевой оси «элита» - «масса», при всей ее поэтико-семантической условности или нравственной деликатности.