Белгородский государственный национальный исследовательский университет
Категория элиты: к семантике понятия в Российской истории «короткого» XXI и «долгого» XIX столетий
П.А. Ольхов
Аннотация
Понятие элиты является весьма распространенным в академической речи постсоветской России. В статье предлагаются результаты исследования истории этого понятия - сравнительный анализ его смысловой уместности в социальных (по преимуществу, исторических) науках 2000-2010-х.
Обосновывается, что «элита» является специфической абстракцией высокого порядка, не имеющей прямых аналогов в истории исторической науки России; весьма насыщенное в семантическом отношении, она близка понятиям естественного языка.
Представляя постсоветские настроения в российской интеллектуальной культуре, это понятие позволяет выявить ее метасоциальные и эпистемологические стремления к новым познавательным практикам и понятийным формам, отличным от привычных, ориентированных на марксистский историзм. Уточняются этико-экзистенциальные особенности русской мысли XIX столетия - века расцвета русского исторического самосознания, - не позволившие концептуализировать l'йlite, слово живой французской речи, непременной в литературно-историческом пространстве российского общества того времени. Специальное внимание уделяется смысловым установкам нормативного языка Н.М. Карамзина и А.С. Лаппо- Данилевского, методологически полярных русских историков.
Ключевые слова: элита, российское историческое самосознание, история понятия, долгий XIX век, Н.М. Карамзин, А.С. Лаппо- Данилевский
Об авторе: Павел Анатольевич Ольхов - доктор философских наук, профессор кафедры философии и теологии института общественных наук и массовых коммуникаций Белгородского государственного национального исследовательского университета.
Abstract
Thinking about elite: Some Personal and Epistemological Meanings of the Concept in Russian History of the “Short” Twenty First and “Long” Nineteenth Centuries
P. A. Olkhov. Belgorod National Research University The concept of elite is very common in the academic speech of Post-Soviet Russia. The article proves that the “elite” is a specific abstraction of a high order in the social (mostly historical) sciences of the 2000-2010s and has no direct analogues in the history of Russian thought. It is then semantically saturated word, representing Post-Soviet crossroads in Russian intellectual culture. The concept of elite eventually reveals to differ metasocial and epistemological aspirations of the Post-Soviet cognitive practices and speech forms from “old mole” of historicism. But not only: a study of the materials of the "golden age” of historical thinking preceding the Soviet era does not confirm any conceptual presence the “elite” in any kind of semantic field of social and historical research of that “long” 19 th century. Some ethical and existential constellations of Russian thought of that time do not apparently give this word a blessed dignity or conceptually transformed it in the various speech practices. This is substantiated through the semantics of methodologically polar N.M. Karamzin and A.S. Lappo- Danilevsky' languages in the dialogical contexts of “short” 21th and “long” 19th centuries.
Keywords: elite, Russian historical self-awareness, the history of the concept, long 19th century, N.M. Karamzin, A.S. Lappo-Danilevsky
About the author: Pavel Olkhov, Doctor of Science (Philosophy), is Professor in the Department of Philosophy and Theology of the Institute of Social Sciences and Mass Communications at Belgorod National Research University.
Polonius: What do you read, my lord?
Hamlet: Words, words, words.
...Laertes: This nothing's more than matter.
W. Shakespear e Hamlet II, 2; IV, 5
(Shakespeare 1996, р. 808, 822)
Понятие элиты, латинское в своем корне и заимствованное из французского речевого опыта, стало философским bon mot в академической речи постсоветской России. Семантическая вескость, придаваемая теперь этому понятию, такова, что его вполне можно признать новым посредником российского исторического самосознания - специфической абстракцией высокого порядка, представляющей интеллектуальные настроения постсоветской эпохи1.
В элитологическом энтузиазме, которым оказались охвачены многие российские интеллектуалы 1990-х - 2000-х гг., дает себя знать познавательный порыв к новому метасоциальному пониманию - отличному от привычных марксистских схем, которое, между прочим, позволяет поставить под познавательный контроль и новую политическую реальность послесоветской России.
Новизна этого понятия в российской истории отнюдь не абсолютна. Обновляются установки западной (на обветшавшем языке советских идеологем - «буржуазной») политической мысли ХХ в. - Г. Моски, В. Парето, С. Московичи, Ч. Миллса, К. Лэша и других, трактовавших властвующие социальные группы в связи с переосмыслением условий некоего общего баланса общественной жизни, практик социального управления и т.д П. Л. Карабущенко с некоторой эмоциональной чрезмерностью замечает, что «именно Россия 90-х годов ХХ века стала родиной самой элитологии» (Карабущенко 1999). Основным источником в русскоязычной, по преимуществу, элитологии 90-х гг. были труды Г. К. Ашина, который еще в 1985 году опубликовал критический очерк «буржуазных» теорий элит (Ашин 1985). Впрочем, верно и то, что общие, отнюдь не буржуазные настроения, которые способствовали появлению элитологических исследований на Западе к середине ХХ в., тогда же замечены и в России. В 1959 году был издан перевод на русский язык социологически яркой книги «тайного марксиста» Ч. Р. Миллса, которую, стало быть, читал не только Ф. Кастро, но и его советские современники (Миллс 1959). Другая его известная книга, «Социологическое воображение», была переведена и дважды издана уже в атмосфере современного элитологического энтузиазма, в 1998 и 2013 гг. (см., напр: (Миллс 2001). В 1990-2010 гг. издавались и другие переводы (Московичи 2011; Адорно, Московичи 2019; Лэш 2002 и др.).. В качестве некоего основания нового политического мышления, альтернативного марксистскому, но и не чуждого ему по некоторой общей практической устремленности, принимается метасоциальная дихотомия «элита-масса». Вытесняя привычную философию социальной массы как классово и партийно структурируемой реальности - диалектического источника политической заботы и политического активизма Примечательно, что заметными, весьма дискутируемыми в кулуарах позднесоветской интеллектуальной истории (70-х - 80-х гг.) были работы Б. Ф. Поршнева, посвященные
социальной психологии и истории «мы» и «они», их первично анонимной борьбе («я» и «ты» здесь вторично) - диалектике воли социальной массы (Поршнев 1979 и Поршнев 2013)., вновь принимаемое основание позволяет мыслить властвующие группы как некоторую вновь познавательно исходную «вещь в себе».
Исследуется «анатомия российской элиты» и «трансформация старой номенклатуры в новую элиту» (Крыштановская 1995, с. 52; Крыштановская 2005), «элитная доброкачественность» (Кургинян 1992), «консолидация» и «вечная схватка» элит (Мясников 1993), «конфликт элит и развал России» (Кургинян 2008), «элитология мифа» (Карабущенко 2008), «политический ритуал и мифы региональных элит» (Магомедов 1994), «вехи исторической эволюции элит» (Гаман-Голутвина 2006), элита как «субъект политики» (Пугачев 1991), «ответственность элит» и «человеческий капитал российских политических элит» (Григорьев 2009; Человеческий капитал... 2012; Элиты и общество... 2011) и др. Максимизация исследовательского внимания к элитам предполагает и некоторую этическую корректировку: тем самым уточняется нравственная содержательность политического действия властвующих групп и ограничивается внимание к политической и нравственной автономии масс. С общей метасоциальной дихотомией в ее элитологической проекции связываются и проекты по реконструкции властной элиты в России (Пляйс 2010; Гудков и др. 2007; Панарина 2006; Понеделков и др. 2012; Элиты и будущее. 2007). В 2010-х гг. приумножились попытки семантикотипологического и стратифицирующего расширения понятия элиты - стали различимы элиты неформальные, «предпринимательско-управленческие» (Королёв 2012) интеллектуальные, религиозные, образовательные, творческие, «элитоориентированное мировоззрение личности» (Карабущенко Н. 2012) и «дефицит элитности в элитах» (Карабущенко П. 2012) В цитируемом сборнике содержится своего рода инструментальный набор предикатов понятия элиты. Ср.: (Властные структуры ... 2012) и др. Систематические возможности для семантического анализа здесь предоставляет также уникальный энциклопедический словарь (Элитология. 2013). и т.п. Между тем, концептуальные формы доверия к понятию элиты, его методологической эффективности до их пор не установились Не произошло обстоятельной актуализации программ элитологических исследований - некоторого эпистемологически последовательного выбора или направленной систематизации теоретических вариантов элитологии, развившихся со времени В. Парето и Г. Моски и в общем виде описанных Г. К. Ашиным. «Элита» не входит в устойчивый, постоянный тезаурус социальных и политических понятий (Бусыгина, Захаров 2006; Бусыгина, Захаров 2009; Хархордин 2011; Скиннер 2018; Гидденс, Саттон 2018). Между тем, остается возможным доказывать, что «термин “элита“ сам по себе содержит идеологически возвышенный, оценочный аспект» (Буренко 2010).; попытки расширения семантического поля этого понятия упрочивают его актуальную историчность, но и, легко предположить, обесценивают его познавательное достоинство В элитологических трудах Г. К. Ашина 2000-х годов с большей обстоятельностью уточняется познавательный статус понятия элиты как полисемантического и спорного в методологическом отношении (Ашин 2003; Ашин 2010). Развитие и аспектация понятия см.: (Гаман-Голутвина 2000; Понеделков, Старостин, Швец 2013; Старостин 2013; Старостин, Швец 2012; Криворученко 2012; Ашин и др. 2013) и др..
Широко распространенное и референтное в современных российских политических исследованиях преимущественно конвенционально понятие элиты покамест не относится к числу методологически основных в практиках исторических исследований; можно говорить не столько о его теоретической разработке и систематическом применении, сколько о некотором элитологическом стиле исторического мышления - своего рода лингвоэпистемологических экспериментах, которые предпринимаются отдельными исследователями в области социальной (в том числе, экономической, политической) и интеллектуальной истории без особых методологических гарантий, на свой страх и риск. Таковы, например, опыты по выявлению «комсомольской элиты», «элиты русского зарубежья», «механизмов складывания элит» в архаическом и традиционном обществах, переопределение князя Димитрия Пожарского как «представителя военно-политической элиты Московского государства», Ближней думы царей Алексея Михайловича и Федора Алексеевича как «новой» элиты Московской Руси и т.п. (Ручкин Б. 2012; Ручкин А. 2012; Алексеев 2012; Володихин 2012; Талина 2012). метасоциальный политический элита россия
Все эти концептуализации или эпистемологические конструкции ad hoc чреваты вопросами о познавательных последствиях: какие фактические перемены в историческом понимании влечет за собою предустановление в нем элиты как некоего общего понятия?
Семантическая многозначность понятия элиты, его «всевременность» означает, прежде всего, ограничение историзма предметной области исторического исследования - демотивацию собственно исторического интереса к тому, что происходило в истории in concreto и выведение исторического исследования в плоскость метаистории, где исторические факты картографируются как семантически мелкомасштабные, схематизируются и умаляются их индивидуальные или личностно-событийные смыслы.
Возможны, конечно, и прямые затруднения с соблюдением исторической идентичности проводимого исследования - некоторые «перекосы» в пользу историка, как будто навязывающего свое теоретическое видение тому, что происходило в прошлом. Но насколько дальновидно это видение? Не становится ли оно «кривым зеркалом» идентичности историка, не слишком усердствующего в том, чтобы отдать себе в отчет в собственных предпосылках? Что произойдет, скажем, если практикующий историк и в самом деле уверится в существовании «советских элит» в годы Великой Отечественной войны (Жукова 2012), - насколько близко это будет к самооценкам и целеполаганию людей того времени, мотивам их поведения и принимаемых решений? Не будет ли, к примеру, предположение об «элите русского народа» в годы Гражданской войны методологически легковесным, в пределе параисторическим философствованием насчет «воли судьбы» и т.п. (Алёшкин 2012)? Не кажутся методологически строгими и попытки реконструировать «элитологию Платона» (Карабущенко 2020), заявлять о принадлежности А. С. Лаппо-Данилевского к интеллектуальной элите России конца XIX - первых десятилетий ХХ вв. (Васильев 2012); тем более неочевиден историзм целостной метаисторической элитологии (Евдокимов 2014; Карабущенко 2006; Карабущенко 2011).
В логико-эпистемологическом контексте разоблачения исторических универсалий как преимущественно речевых явлений, «нарративных субстанций» (Анкерсмит 2003, с. 140 и далее; Данто 2002, с. 11-24) и т. п., вновь появившаяся универсалия элиты - семантически веская и, одновременно, сверхтекучая, указывающая на различные доминантные социальные группы, переобобщающая мотивы их поведения в некоторое смысловое единство, - выглядит как некий внезапный теоретический архаизм, причуда либерализовавшегося исторического самосознания послесоветской России Впрочем, без этого понятия вполне обходится теоретико-энциклопедическая навигация исторического и социального знания; см., напр.: (Бикбов 2014) - в качестве ключевых здесь устанавливаются понятия «средний класс», «демократия», «российская наука», «русская нация». Во втором томе «Словаря основных исторических понятий» вводится понятие «масса» (Словарь... 2014, с. 322-752), но отсутствует «элита». Нет этого понятия и в работах Р. Козеллека. Ср.: (Евдокимова 2011)..
Но, между тем, всё меньше поводов для сомнения и всё больше потребность в осмыслении актуальной историчности понятия элиты. В уточнении нуждается его семантика как некоей не столько терминологической, сколько речевой универсалии, вольно или невольно проявившейся на рубеже ХХ-ХХ1 вв., в эпоху общего кризиса исторических абстракций высоких порядков, «смерти» истории, эпистемологического кеносиса и этического поворота в историческом знании См. об этих тенденциях подробнее, например, (La Capra 1998, р. 180-210) (Conclusion: Psychoanalysis. Memory and the Ethical Tutn). Comp.: (The Ethics ... 2004; Мегилл 2010).. Вряд ли стоит пренебрегать шансом проверить это понятие в деле в наше время поисков новых форм исторического познания в смыслопорождающей речи историка. Уяснению смысловой перспективы этого понятия, думаю, вполне способствуют речевые практики исторического самосознания «золотого» для мировой и российской исторической науки XIX столетия Самым масштабным опытом обращения к историографии XIX в., в котором указывалось на важность эстетико-речевых и этических регулятивов в историческом знании, остается работа Х. Уайта, переведенная на русский язык (Уайт 2002). О поэтико-родовых началах исторической репрезентации в исторической науке XIX в. см., например, работу С. Бенна (Бенн 2011). Ситуативные исследования речевых начал в отечественной историографии XIX века см., например, (Ольхов 2011а; Эпистемологический стиль ... 2013) и др..
В истории российской исторической науки XIX-XX вв. понятия элиты нет. Между тем, l'йlite, хорошо известное как исконное слово живой французской речи, является, надо полагать, общеупотребимым в речевом пространстве российского общества XIX столетия, когда французский язык был одним из общих условий sine qua non социальной и исторической идентичности.