Поскольку жанр инсценированного квазидиалога реализуется в ситуации интракоммуникации, специфичными оказываются как способ выражения говорящего, так и характер соотношения автора и говорящего.
Основным способом выражения говорящего в игровом квазидиалоге является говорящий-персонаж. Персонажи, речевые действия которых воспроизводит ребенок, представлены как разнообразные «маски автора», существующие в плане ирреальном при наличии синхронного адресата. Иначе говоря, на основе творческого воображения ребенком в точности воспроизводится разговорный дискурс. Например: (Дима, 7 лет, инсценирует диалог покупателя и продавца) Дайте пожалуйста/ кусочек колбасы/ и/ и яблочко// - Щас дадим// Так// - Спасибо// Вот Вам денежки// - Давайте денежки. Таким образом, авторская речь ребенка растворяется в речи созданных им персонажей, в связи с чем инсценированный квазидиалог можно рассматривать как особый способ передачи чужой речи.
Подобное явление в сфере художественных текстов Е.В. Падучевой названо «свободным косвенным дискурсом», противопоставленным традиционному нарративу. Если в традиционном нарративе «аналогом говорящего» является повествователь (автор), то в свободном косвенном дискурсе эту роль выполняет персонаж; свободный косвенный дискурс представляет собой прямое воспроизведение голоса персонажей, тогда как в традиционном повествовании все о персонажах рассказывает повествователь [25. С. 206-337]. В детском квазидиалоге, возникающем при отсутствии реального слушающего, также непосредственно воспроизводятся голоса персонажей, но, в отличие от свободного косвенного дискурса, это не повествовательный текст, а разговорный дискурс, созданный и инсценированный одним автором - ребенком. При этом «событийная речевая партия» (термин И.Н. Борисовой) инсценированного диалога может прерываться и собственно речью ребенка-автора, повествователя. Например: (Ася, 6 лет, инсценирует диалог в больнице) Черепаха/ проявите мне/укол/ с клюквой// Черепаха! (говорит тише, с нейтральной интонацией) Они лежали/ в родильном отделении//Лечила там/ Ар.../ Арметьевна/лечила там Арметьевна/ а прибавляла хозяйство/ Тирбетьевна//Вот поехала черепаха к Тирбетьевне// - (инсценирует реплику персонажа А.) Тирбетьевна! Дай/ нам/ два/ шприца// - (инсценирует реплику персонажа Б.) Ладно/ Жи/ Жирбетьевна// Счас// Садись и т.д. Однако, по нашим наблюдениям, фрагменты речи ребенка-повествователя во время одиночной сюжетно-ролевой игры не являются типичными. Они отражают процесс постепенного зарождения нарративной формы речи с собственно авторской линией повествования, разграничивающей речь свою и чужую.
Типично же для игровой деятельности ребенка исполнение всех речевых партий придуманных им персонажей, в результате чего реальная неполноценная коммуникация преобразуется в полноценную ирреальную: (Наташа, 6 лет, инсценирует диалог матери с ребенком) Надо одеться доча// - Я хочу погуля-а-ать! - Нельзя// - Почему-у-у? - Мы сейчас обедать будем; (Надя, 7 лет, инсценирует диалог учительницы с детьми) Так дети/ сегодня мы рисуем// Сели все хорошо// Сережа не вертись! Что тебе/ Леночка? Возьми карандаши у меня// - А можно фломастером рисовать? - Можно// Так/ вот рисунок// и т.п. Иногда моноинсценирование прерывается эгоцентрическими высказываниями ребенка, которые, как правило, сопровождают его практические действия и выполняют планирующую функцию - в таком случае происходит отождествление говорящего с автором. Например: (Надя, 6 лет, высыпает кубики, отбирая нужный материал для строительства домика) Окошки нам не надо/ дверь нам не надо.../ (инсценирует - говорит сердито) Что там копаетесь? И ты что там/ копаешься? (произносит тише) Они будут возле.; (Наташа, 6 лет, инсценирует диалог матери с дочкой) Мама/ я хочу гулять! - Сейчас доча// (произносит тише, с нейтральной интонацией; вероятно, сопровождая действие) Щас мы это/ вот так/ сделаем// Поправим/ всё// (с «маминой» интонацией) Надо одеться/ доча. В условиях одиночной игры возможны и проявления речи неконтролируемой, часто будто лишенной смысла. Например, это бессмысленные песенки, которые служат для заполнения пауз, возникающих во время инсценирования, а могут и завершать игру: (Надя, 6 лет, начиная играть, раскладывает игрушки; не то декламирует, не то поет) Хорошо/ что меня взяли домой// Улыбнись... / Что ты делаешь/когда ты в домике? Домик ни/разломается/ голос поломается// Стулик очень хороши/ потому что так смеши/рассмеши рассмеши рассмеши и т.д. Речь играющего в одиночестве ребенка в условиях полной свободы от контроля позволяет, таким образом, приблизиться к трудноуловимому феномену внутренней речи, неосознанно- безадресатной.
Соотношение автора и говорящего в детской квазидиалогической речи может приобретать еще одну - особую - форму, характерную именно для данного речевого жанра. Это явление, которое В.Н. Волошинов назвал «речевой интерференцией». Заключается оно в том, что высказывание «входит одновременно в два пересекающихся контекста, в две речи: в речь автора- рассказчика и в речь героя» [26. С. 134]. В нашем случае контекст реальной интракоммуникации пересекается с контекстом ирреальной коммуникации, которую ребенок инсценирует как полноценную ситуацию общения: референтное содержание речи «для себя» (как правило, обусловленной конситуа- цией) переносится в реплики персонажей - речь «для других». Например: в процессе игры семилетняя Ася нечаянно роняет импровизированную телефонную трубку; поиски предмета, заменяющего трубку, девочка сопровождает спонтанно возникающим диалогом между действующими в ее игре персонажами - Карлсоном и Малышом: Ой! Моя телефонная трубка! Я сейчас прилечу// (лезет под кушетку, на которой играла, в поисках «телефонной трубки», продолжая инсценировать) - Я не знаю/ куда она делась//- Не знаешь? Поищи получше! - Я не знаю/ где//Я её не вижу// - Поищи получше// Как о стенку горохом! - Да ладно/ я её вижу// - Нашёл? - Нашёл// (в этот момент Ася выбирается из-под кушетки с найденным предметом). В приведенном фрагменте собственно авторская - эгоцентрическая - речь ребенка преобразуется в диалог придуманных ею персонажей.
Природой инсценированного квазидиалога как «фикционального текста» обусловлена и специфика выражения категории персуазивности. Игра предоставляет фантазии ребенка полную свободу при создании инсценируемых им коммуникативных ситуаций, поэтому он может осуществлять референцию не только в реальном мире, но и в мире вымышленном. Референты вымышленного мира - это, как правило, персонажи, не существующие в реальном мире: персонажи-животные (Собачка, Тигренок, Львенок, тетя Хрюшка, дядюшка Бегемот); персонажи мультфильмов и произведений художественной литературы (Коты-аристократы, Микки-Маус, Незнайка, Карлсон); персонажи-предметы (Контрабасик, Шарик); персонажи, придуманные ребенком (Тирбетьевна, Жирбетьевна, Сусавьет). Кроме того, при моделировании ребенком ситуаций взрослой жизни обнаруживается невладение теми реалиями, которые «стоят за словом». Следствием этого становятся своеобразные пустые формы -- аномальные детские высказывания с искаженным пропозициональным содержанием: фактически неточные высказывания (Не надо/ а то ещё пожалуется мэру// -- А кто такой мэр? -- Он выше короля) или высказывания с нарушением лексической сочетаемости (инсценируется речь хореографа) Костя! Почему колени не держишь? Все коленочки натянуты/ для отдельной струночки; (инсценируется речь врача) Черепаха/ проявите мне.../ укол.../ с клюквой; (инсценируется речь учителя) Ну кто же/ скажет/ в объединительном этом пространстве/ кто? и т.п. Такая форма персуазивности отражает определяющую особенности данного жанра возрастную характеристику автора.
Таким образом, жанровая специфика инсценированного квазидиалога непосредственно связана с категорией авторизации, формы выражения которой отчетливо маркируют онтогенетически обусловленную природу этого жанра. В процессе одиночной сюжетно-ролевой игры ребенок-автор прежде всего непосредственно воспроизводит диалогическую речь придуманных им персонажей и значительно реже выступает в роли собственно повествователя, дифференцирующего в высказывании «свое» и «чужое». В ситуации интракоммуникации ребенок максимально раскован и свободен в своей речевой деятельности, что сопровождается закономерными для таких условий проявлениями эгоцентрической речи, а иногда и фрагментами речи глубинно-внутренней, представляющей собой своеобразные наброски возможных для инсценирования ситуаций.
Заключение
Категория авторизации, являясь одним из жанрообразующих признаков, определяет специфику рассказа-воспоминания и инсценированного квазидиалога, функционирующих в некодифицированной устной речи, и выступает в роли своеобразного маркера уровня сформированности речежанровой компетенции. Если взрослый носитель языка сознательно маркирует высказывание как собственное или чужое (что определяет, в частности, и варьирование жанра воспоминания), то проигрывание ребенком ролей различных персонажей в процессе игры является бессознательным, представляя собой поток речи, в котором «свое» и «чужое» слиты воедино (за исключением фрагментов эгоцентрической речи ребенка).
Сознательность речевой деятельности рассказчика в процессе реализации жанра воспоминания обнаруживается и в использовании маркеров достоверности передаваемой информации: осознавая воспоминание как собственное или чужое, говорящий оценивает большую или меньшую степень его достоверности. Совершенно иное выражение категория персуазивно- сти получает в детском игровом квазидиалоге, природа которого обусловлена творческим воображением ребенка: данный речевой жанр основан на вымышленной событийности.
Таким образом, динамика становления категории авторизации в процессе онтогенеза речежанровой компетенции проявляется в постепенном формировании способности к речевой рефлексии относительно соотношения нарративных линий говорящего и автора. От игрового квазидиалога - комплексного жанра, основанного на бессознательном растворении авторской речи ребенка в репликах созданных им персонажей, ребенок постепенно переходит к сознательной дифференциации «своего» и «чужого», что обнаруживается в дальнейшем овладении жанрами, требующими этой дифференциации. Показательно, что уже в персональном дискурсе дошкольника зарождается жанр воспоминания, предполагающий разграничение информации по типу авторизации. По нашим наблюдениям, первичными при этом оказываются именно собственные воспоминания, т. е. репродукция непосредственно пережитых автором событий (способность к репродукции в тексте воспоминаний чужого опыта характеризует более поздний этап онтогенеза). Перспективным в данном контексте представляется выявление специфики онтогенеза жанра воспоминания, отражающей процесс постепенного осознания собственного авторского начала в нарративном дискурсе.
Литература
1.Балли Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка. М. : Изд-во иностр. лит., 1955. 416 с.
2.Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 237-280.
3.Китайгородская М.В. Чужая речь в коммуникативном аспекте (на материале устных текстов) // Русский язык в его функционировании: Коммуникативно прагматический аспект. М., 1993. С. 65-89.
4.Седов К.Ф. Дискурс и личность: эволюция коммуникативной компетенции. М. : Лабиринт, 2004. 320 с.
5.Петрова Т. И. Инсценированный квазидиалог как особый жанр детской речи (на материале речи детей 6-8 лет) : дис. ... канд. филол. наук. Владивосток, 2000. 185 с.
6.Демешкина Т.А. Теория диалектного высказывания: Аспекты семантики. Томск : Изд-во Том. ун-та, 2000. 190 с.
7.Гынгазова Л.Г. О речевом жанре воспоминания (на материале языка личности) // Актуальные направления функциональной лингвистики : материалы Всерос. науч. конф. «Языковая ситуация в России конца XX века», Кемерово, 1-3 декабря 1997 г. Томск, 2001. С. 167-174.
8.Казакова О.А. Диалектная языковая личность в жанровом аспекте. Томск : Изд-во ТПУ, 2007. 200 с.
9.Мызникова Я.В. Коммуникативные особенности диалектного речевого жанра «рассказ-воспоминание» // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2014. № 4 (28). С. 66-72.
10.Оглезнева Е.А. Тематическое своеобразие жанра «воспоминание» в русских говорах Приамурья // Слово: Фольклорно-диалектологический альманах. Благовещенск, 2005. Вып. 2. С. 62-68.
11.Лагута Н.В. О речевом жанре воспоминания (на материале русских говоров Приамурья) // Слово: Фольклорно-диалектологический альманах. Благовещенск, 2005. Вып. 3. С. 86-101.
12.Волошина С.В. Речевой жанр автобиографического рассказа в диалектной коммуникации : автореф. дис. ... канд. филол. наук. Томск, 2008. 26 с.
13.Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Речь москвичей: Коммуникативно-культурологический аспект. М. : Научный мир, 2005. 493 с.
14.Сухотерина Т.П. Речевой жанр «народные мемуары» в повседневной коммуникации // Язык и культура. Новосибирск. 2012. № 3. С. 38-42.
15.Сухотерина Т.П., Дмитриева Е.Ф. Графико-пространственная характеристика воспоминаний как речевого жанра // Альманах современной науки и образования. 2012. № 12-1 (67). С. 122-126.
16.Мамонова М.А., Веккессер М.В. Живая история в речевом жанре мемората // Человек и язык в коммуникативном пространстве: сб. науч. ст. 2015. Т. 6, № 6. С. 58-67.
17.Голованов И.А. Устный рассказ-воспоминание в современной коммуникации как фольклорный текст // Вестник Челябинского государственного университета. 2013. № 2 (293). Филология. Искусствоведение. Вып. 74. С. 89-92.