Еще одна особенность чужих воспоминаний - усложнение коммуникативного и событийного планов дискурса. В отличие от собственных воспоминаний, включающих в себя два временных плана - время реальной коммуникативной ситуации («я - ты - здесь - сейчас») и время описываемых событий прошлого («кто - где - когда»), в чужих воспоминаниях возникает и третий план - время предыдущей коммуникативной ситуации («я - он - там - тогда»).
Продемонстрируем сказанное на примере: (дочь рассказывает матери о своей недавней беседе с их родственницей) Она мне опять рассказывала/ как я маленькая Аньку на танцы отпускать не хотела// Говорит/ «всё прыгала вокруг неё/ “Аня/ ты куда? Аня/ ты куда?”» - Ага// Она любит вспоминать это. В приведенном тексте, содержащем фрагмент чужого воспоминания, обнаруживаются три временных плана: 1) реальная коммуникативная ситуация (общение матери и дочери); 2) коммуникативная ситуация, имевшая место в недавнем прошлом (беседа дочери с родственницей: она мне опять рассказывала); 3) ситуация описываемого события (эпизод из детства дочери, о котором она сама не помнит: я маленькая Аньку на танцы отпускать не хотела).
Неотъемлемой частью текстов воспоминаний - как собственных, так и чужих - является чужая речь, т.е. «речь, не принадлежащая говорящему, а лишь воспроизведенная (пересказанная) им, а также речь самого говорящего, если она сопровождается комментарием, характеризующим говорящего как участника диалога» [20. С. 485]. Основной способ введения чужой речи в текстах воспоминаний - прямая речь, в которой авторский план существует отдельно от плана чужой речи и синтаксически с ним не связан. Главным маркером ввода чужой речи служат глагольные формы говорит / говорю, наиболее характерные для устной разговорной речи; при этом следует различать два типа данных глагольных форм - «говорит»- вводящее и «говорит»-вводимое. Согласно определению Н.В. Максимовой «говорит»-вводящее представляет собой «полнозначный глагол говорения со всеми лексико-грамматическими признаками», который подчеркивает принадлежность речи не автору, а герою. В свою очередь, «говорит»- вводимое «включается непосредственно в прямую речь, перебивая таким образом чужую речь словами, принадлежащими рассказчику» [21. С. 7071]. В текстах воспоминаний обнаруживаются маркеры обоих типов.
Приведем пример: (рассказчица вспоминает о поездке на море автостопом) И он [машинист] говорит «ладно»/ машинист грит/ «ладно/ я вас довезу» грит/ «до Песчаного/ а там/ до “Бригантины “ нужно будет чапать ещё короче там сколько-то километров»// И мы грим/ «ну хоть так». В представленном фрагменте можно выделить как «говорит»- вводящее (Машинист грит/ «ладно...»; И мы грим/ «ну хоть так»), так и «говорит»-вводимое («Ладно/ я вас довезу» грит/ «до Песчаного.»). При этом использование вводимого глагола говорить в форме настоящего времени, «разрывающего» прямую речь, можно рассматривать в качестве маркера самого «события рассказывания», посредством которого рассказчик постоянно «напоминает о себе» непосредственному адресату. Кроме того, данный прием служит показателем осознанного моделирования имевших место в прошлом событий: при помощи вводящих и вводимых глаголов говорящий сознательно дифференцирует себя как рассказчика в текущей коммуникативной ситуации и как одного из персонажей, участвующих в коммуникативной ситуации из прошлого.
Наши наблюдения показали, что в качестве «вводимой» глагольной формы традиционно используется глагол говорить, тогда как аналогом «говорит»-вводящего в текстах жанра воспоминания могут выступать и другие глаголы речемыслительной деятельности: спрашивать, отвечать, писать, думать, хвалить, ругать, кричать и др. Например: Меня моя племянница двоюродная на мой выпускной не могла найти/ я стояла/ ну среди других выпускниц/ а она ходила ей наверно годика четыре было/ и кричала «Оля/ Оля/ Оля»; Я купила [компьютер]/ всё/ все прям хвалили/ «такой у тебя красивый нетбук»; Когда/ в автобусе с острова Русского/ ко мне подходит девушка и говорит «а я вас знаю»//Я такая думаю/ «ну ладно/ куча мероприятий/ мало ли»; Где-то остается уже месяца три/ я такой Тёме пишу «блин/ Тёма/надо что-то делать/иначе мы не сдадим ничего».
В качестве маркера ввода чужой речи может выступать и местоименный лексический актуализатор «такой» (см.: [22. С. 359]), сопровождающий интонационное членение высказывания и, как правило, используемый в речи современной молодежи: Упала/ и так короче как-то страшно больно обидно/ я такая/ лежу/ и папа такой/ выбегает из машины/ и такой/ «Асенька/ Асенька»; И продавщица такая/ «Ну что/ Вы выбрали что- нибудь? Вы уже час смотрите!»
Возможны и случаи, когда основным маркером «смены ролей» оказываются просодические средства, например: Мама за разбитую вазу стояла ругалась на меня/меня отчитали/меня наказали уже/ребёнок подходит/ (говорит «детским» голосом) «Мамочка/ ну это я»/ (меняет интонацию, подражая ласковому голосу матери) «ой/моё солнышко/иди».
Чужая речь в текстах воспоминаний также характеризуется в аспекте проявления категории персуазивности. Не вызывает сомнения тот факт, что говорящий, даже являясь автором воспоминания, не точно воспроизводит ситуацию общения, имевшую место в прошлом, а лишь определенным образом моделирует её. При этом степень приближенности «разыгрываемого» диалога к реальной ситуации непосредственно зависит от коммуникативных намерений рассказчика, его памяти и речевых способностей. В свою очередь, при пересказе чужих воспоминаний степень достоверности передачи чужой речи оказывается значительно ниже, поскольку говорящий не имеет реального представления об описываемом событии. В этом случае рассказчик «разыгрывает» определенную ситуацию из прошлого на основе своих знаний о ее участниках, самостоятельно «додумывая» те или иные детали. Приведем пример: (рассказчица в беседе с внучкой вспоминает историю о том, как ее бабушка женила одного из своих сыновей) Это рассказывала бабушка//Ну зашли/ всё//Батько делае плыту/хозяин/ ауа//Ну/значить/ а якась димчинка забеуае/ ну лет двенадцать/ и в подоле кирпичи/ значить/ ссыпала батьку/ и снова побиула// А-а/мы значить «ну/ значить/у вас товар/у нас купэць/ ауа/ сказалы шо у вас димка е»// Батько/ бабушка потом рассказывала/ смеялась/ уоворит/ батько кинум [кинул] печку/сим [сел]/ уоворит/руки вытэр/ «уапка! Иды на суды»//Ауа// уапка та заходэ/ вот эта димчинка/ ауа// «Ну/от дывытыся/люды добры/ ось она димка// Ну дайтэ/ нэхай она хоть вырастэ/ она ж маленька/ ей двенадцать/куды я за вашеуо бууая её замуж отдам!»
Разыгранный рассказчицей диалог между ее бабушкой и отцом «невесты» в реальности мог и не быть, однако достоверной является переданная информация в целом, достоверно воспроизведены и те особенности речи коммуникантов, которые хорошо знакомы рассказчице, но не свойственны ей в повседневной речевой деятельности. Кроме того, рассказчица сознательно подчеркивает реальность описываемой ситуации, указывая на момент передачи ей данной информации (бабушка потом рассказывала/ смеялась).
Таким образом, категория авторизации является инвариантным жанрообразующим признаком воспоминания, позволяющим выделить два его модусных варианта - собственные воспоминания и чужие воспоминания. Названные варианты различаются степенью достоверности излагаемой информации, а также количеством временных планов в рамках одного дискурса. Значимым элементом текстов воспоминаний оказывается чужая речь, обычно маркируемая теми или иными формальными показателями - интонационными, произносительными, лексико-грамматическими. Посредством ввода чужой речи рассказчик моделирует имевшую место в прошлом коммуникативную ситуацию, при этом сознательно отделяя ее от ситуации осуществления рассказа-воспоминания.
Категория авторизации в контексте жанровой специфики инсценированного квазидиалога
Инсценированный квазидиалог является жанром исключительно детской речи. Его уникальность заключается в пересечении речи эгоцентрической («речь для себя») и социальной (инсценирование реплик полноценного диалогического общения). Вследствие того, что игровой квазидиалог создается в условиях неполноценной коммуникативной ситуации (при отсутствии синхронного адресата), его отдаляют от диалога и приближают к монологу следующие признаки: невозможность естественного реплицирования, отсутствие «момента подновления апперципирующей массы», невозможность конфликтного типа речевого взаимодействия, сохранение тематического единства. Однако по языковой форме такой тип речи является диалогическим, представляя собой обмен высказываниями-репликами; в нем наблюдаются характерные для диалога межрепликовые смысловые связи, а основу его структуры - как всякого диалогического текста - составляют минимальные диалоги. Интракоммуникативной природой инсценированного квазидиалога обусловлены особенности, отличающие его как от диалога, так и от монолога: специфичен способ представления говорящего (говорящий-персонаж), специфичен адресат речи (квазиадресат- «маска»), закономерны проявления внутренней речи - эгоцентрические высказывания, а также фрагменты «бесконтрольной» речи. Продемонстрируем сказанное на примере: (Ася, 6 лет, говорит негромко, занимаясь подготовкой к игре) Так// Здесь будут коробки/ здесь коробка/ сюда надо поставить коробку/ здесь коробка и здесь коробка// (говорит громче, произнося реплику персонажа) Ой! Какой красивый день! Король! - (изменяет тембр голоса, воспроизводя реплику другого персонажа) Зрители! Зрители! Садитесь! Садитесь зрители поскорей/ поживей! Садитесь// Садитесь садитесь/ не бойтесь мадам! - (говорит «от лица мадам») Я/ сяду на потом// - (меняет голос) Ладно// - (меняет голос) А вы не падайте! Я король/ так что/рассажу вас//
Представленный фрагмент является результатом речевой деятельности ребенка, спонтанно инсценирующего диалогическое общение персонажей придуманного им сюжета. Смена ролевых реплик обнаруживается по изменению интонационной окраски голоса, причем эгоцентрические высказывания («неролевая речь»: Так// Здесь будут коробки/ здесь коробка/ сюда надо поставить коробку/ здесь коробка и здесь коробка) отличаются понижением громкости звучания и нейтральной интонацией.
В отличие от жанра воспоминания, основанного на изложении реальных событий, детский квазидиалог представляет собой «фикциональный текст» с ирреальной событийностью (событийность же обнаруживается в динамике эпизодов инсценируемого сюжета). По замечанию Вольфа Шмида, термин «фикциональность» характеризует специфику текста, тогда как «понятие “фиктивный” (или “вымышленный”) относится к онтологическому статусу изображаемого в фикциональном тексте» [23. С. 18]. Игровая деятельность позволяет ребенку моделировать отношения взрослых, а затем включаться в эти отношения и действовать внутри модели, что дает ему возможность прикоснуться к таким сторонам жизни, которые в реальной действительности пока остаются для него недосягаемыми. Это та сфера, в которой у детей максимально активизируется творческое воображение. По словам Л. С. Выготского, «игра ребенка не есть простое воспоминание о пережитом, но творческая переработка пережитых впечатлений, комбинирование их и построение из них новой деятельности, отвечающей запросам и влечениям самого ребенка» [24. С. 63]. Тематический репертуар игровых квазидиалогов отражает круг детских наблюдений за реальной действительностью и связан с различными социальными отношениями людей. Это, например, профессиональная деятельность («Строительство гаража», «Урок в школе», «Воспитание детей в детском саду», «Прием больных» и т.п.); семейно-бытовые отношения («Телефонный разговор внучки с бабушкой», «Уход за больным ребенком» и т.п.); различные отношения в свободное время («Путешествие», «Подготовка к путешествию», «Новогодний праздник», «Дачный отдых» и т.п.). Причем той или иной темой обусловлен и определенный тип инсценируемого дискурса. Такие, например, темы, как «Строительство гаража», «Новогодний праздник», «Подготовка к путешествию» и подобные, предполагающие многоголосье, развиваются ребенком в полилогах; инсценированный телефонный разговор близких, как правило, включает обсуждение семейнобытовых тем; темы, связанные с воспитанием детей, реализуются в диалогах с асимметричным соотношением реплик (ведущей является партия «взрослого»).