2
КАТЕГОРИЯ АВТОРИЗАЦИИ В НЕКОДИФИЦИРОВАННЫХ СФЕРАХ РУССКОЙ РЕЧИ: К ВОПРОСУ ОБ ОНТОГЕНЕЗЕ РЕЧЕЖАНРОВОЙ КОМПЕТЕНЦИИ
Т.И. Петрова, О.П. Кормазина
Рассматриваются особенности выражения категории авторизации в текстах двух типов некодифицированной русской речи - разговорном рассказе-воспоминании и детском игровом квазидиалоге. Данная категория определяет специфику названных жанров, являясь своеобразным маркером уровня сформированности речежанровой компетенции. В статье представлено описание особенностей каждого из названных жанров в аспекте выражения категории авторизации.
Ключевые слова: авторизация, чужая речь, персуазивность, разговорная речь, детская речь, речевой жанр, речежанровая компетенция, речевой онтогенез.
жанр игровой диалог рассказ воспоминание
Authorization Category in Uncodified Spheres of Russian Speech: Discussing the Ontogenesis of the Speech Genre Competence
Keywords: authorization, someone else's speech, persuasion, colloquial speech, child's speech, speech genre, speech genre competence, speech ontogenesis.
The article is devoted to the category of authorization, whose research is especially relevant in the context of anthropocentric linguistics. Little-investigated there is the problem of the expression of authorization category in live speech, which differs in the genre variety. Texts of two types of uncodified Russian speech, different by its genre and reflecting different stages of speech ontogenesis, became the object of this research: (1) texts of recollections as one of the brightest manifestations of colloquial discourse; (2) texts of staged dialogues in situations of a single role-playing game as the brightest manifestation of the child's personal discourse. These speech phenomena are dissimilar, but it is possible to compare them because of a certain communicative-pragmatic similarity. This similarity is due to the presence in the text of someone else's speech, primarily, the generality of the form and type of communication (this is spontaneous oral speech, which involves the combination of two communication plans: real and reproducible, as well as the use of the speech mask). However, the function of someone else's speech turns out to be different, which gives reason for a detailed consideration of authorization category peculiarities in each of the presented types of natural oral speech, the genre specificity of which is ontogenetic. The material for this research was the transcribed records of recollection stories in situations of informal communication (about 20 hours) and the child's speech in situations of a single role-playing game (about 15 hours). As one of the genre-forming feature, the category of authorization determines the specifics of both the colloquial recollection story and the child's game quasidialogue, and it is a peculiar marker of the level of formation of the speech genre competence. When an adult native speaker consciously marks a statement as one's own or someone else's, the playing of roles of various characters in a child's game is unconsciousness, it is the speech flow in which one's own and someone else's merge (except for fragments of the egocentric child's speech). The ontogenetic specificity is also found in the expression of persuasion category. An adult speaker, realizing recollection as one's own or someone else's, estimates the greater or lesser degree of its reliability. The category of persuasion gets a different expression in the child's game quasi-dialogue, whose nature is caused by the creative imagination of the child: this speech genre is based on fictional eventfulness. Thus, the dynamics of the formation of authorization category in the ontogenesis of the speech genre competence is manifested in the gradual formation of ability to a speech reflection concerning the ratio of the narrative lines of the speaker and the author. There is a gradual transition from the genre of the game quasi-dialogue, based on an unconscious dissolution of the author's speech of the child in the lines of the characters he or she created, to a conscious differentiation of “one's own” and “someone else's”, which is further necessary for mastering the genres that require this differentiation.
Введение
Закономерным для любого высказывания, как известно, является соединение информации двух планов: объективной действительности и субъективного мира говорящего. Субъективная информация находит свое воплощение в модусе - «выражении коррелятивной операции, производимой мыслящим субъектом» [1. С. 44]. Одним из аспектов выражения субъективного отношения говорящего к содержанию своего высказывания является характеристика данного содержания с точки зрения оппозиции «свое - чужое», о которой М.М. Бахтин писал: «Всякое слово существует для говорящего в трех аспектах: как нейтральное и никому не принадлежащее слово языка, как чужое слово других людей, полное отзвуков чужих высказываний, и, наконец, как мое слово» [2. С. 268]. Названная оппозиция составляет основу модусной категории авторизации, исследование которой в антропоцентрическом языкознании приобретает особую актуальность. К числу малоисследованных относится проблема выражения категории авторизации в сфере живой речи, весьма разнообразной в жанровом отношении.
Объектом нашего исследования стали тексты двух типов некодифицированной русской речи, отличающихся спорностью их статуса: являясь результатом непринужденной устной речевой деятельности, они соединяют в себе признаки как монолога, так и диалога. Это два типа текстов, различных по своей жанровой природе и отражающих разные этапы речевого онтогенеза: 1) тексты воспоминаний - одно из ярких проявлений разговорного дискурса и 2) тексты инсценированных диалогов в ситуациях одиночной ролевой игры - наиболее яркое проявление детского персонального дискурса.
Несмотря на очевидную разнородность названных речевых феноменов, считаем возможным их сопоставление в аспекте категории авторизации, поскольку обнаруживается некоторое сходство в коммуникативно-прагматической характеристике данных феноменов, обусловленное такой их отличительной особенностью, как наличие в тексте чужой речи - «текста в тексте». Целесообразным в данном случае представляется использование подхода к описанию чужой речи в разных типах устных текстов, предложенного М.В. Китайгородской [3]. В контексте нашего исследования наиболее значимыми, определяющими сходство анализируемых жанров, являются следующие параметры: форма коммуникации, тип коммуникации, текстовые функции чужой речи. Тексты воспоминаний и детские игровые диалоги относятся к одной и той же форме коммуникации: это спонтанная устная речь, предполагающая совмещение двух коммуникативных планов - реального (с совпадением автора и говорящего) и воспроизводимого, моделируемого (с несовпадением автора и говорящего). Объединяет эти жанры и тип коммуникации: их общим свойством является отнесенность к сфере некодифицированной живой речи, что обнаруживается в специфике речевого поведения - в частности, использовании приема речевой маски, реализуемого прежде всего средствами спонтанной экспрессивной просодии, маркирующей чужую речь. Кроме того, следует отметить сходство текстовых функций, выполняемых чужой речью в обоих типах дискурсов. Обращают на себя внимание две функции, выделенные М.В. Китайгородской: интерпретационная (использование «контекста чужой речи» для наглядного представления воспроизводимой коммуникации) и конструктивная (функция «упрощения построения плана выражения, что может сопровождаться процессами семантической конденсации») [3. С. 77-78]. В условиях спонтанной речевой деятельности обе функции используемой чужой речи свойственны как тексту воспоминания, так и детскому игровому диалогу, несмотря на различие их природы.
Но функциональная нагрузка чужой речи в названных дискурсах оказывается различной. Детский игровой диалог основан исключительно на воспроизведении чужой речи, поэтому автор-ребенок скрыт за масками придуманных им персонажей (их речевые партии отражают усвоенный из окружающего социума ролевой репертуар) и лишь в единичных случаях становится говорящим. В текстах же воспоминаний наблюдается четкая дифференциация речи говорящего как непосредственного рассказчика, с одной стороны, и чужой речи в моделируемой им ситуации - с другой. Таким образом, возникают основания для детального рассмотрения особенностей выражения категории авторизации в каждом из представленных типов естественной устной речи, жанровая специфика которых обусловлена онтогенетически.
Речевой жанр, по мнению К.Ф. Седова, является «универсальной лингвофилософской категорией, исследование которой должно во многом прояснить природу дискурсивного поведения и мышления языковой личности». В процессе онтогенеза «система жанровых фреймов становится имманентной сознанию структурой, которая одновременно отражает представления о социальных формах взаимодействия людей и речевых нормах коммуникативного оформления этого взаимодействия»; определенное развитие при этом получает и «смысловое восприятие чужого высказывания» [4. С. 240]. Следовательно, в круг лингвистических исследований попадает и проблема выражения категории авторизации в контексте онтогенеза речежанровой компетенции.
Материалом для проведения исследования послужили два корпуса текстов живой звучащей речи: во-первых, это расшифрованные аудиозаписи неофициального диалогического общения, содержащего рассказы- воспоминания (общий объем записей, сделанных с использованием включенного и скрытого наблюдения, составляет около 20 часов; в ситуациях записи участвовало около 50 информантов); во-вторых, это полученные на основе скрытого наблюдения расшифрованные аудиозаписи детской речи в ситуациях одиночного игрового инсценирования диалогического общения В исследовании использованы записи речи детей 6-8 лет - возраста, когда основанная на инсценировании сюжетно-ролевая игра достигает наивысшего уровня развития. Это возраст активной социализации ребенка, который, во-первых, стремится следовать образ-цам соответствующего социальной роли речевого поведения и, во-вторых, начинает овладе-вать различными типами дискурса. - такой тип речи определяем как инсценированный квазидиалог [5] (записана речь 10 информантов общей продолжительностью около 15 часов). Далее будут описаны особенности выражения категории авторизации в текстах названных жанров.
Категория авторизации в контексте жанровой специфики воспоминания
Речевой жанр воспоминания имеет достаточно давнюю традицию изучения - в первую очередь в контексте диалектологических исследований [6-11], где он рассматривается как в статусе самостоятельного жанра, так и в качестве элемента комплексного речевого жанра «автобиографический рассказ» [12]. В настоящее время затрагивается проблема реализации жанра воспоминания и в наддиалектных формах языка: рассказ-воспоминание как жанровая разновидность фатических монологов [13], воспоминания в естественной письменной речи - «народные мемуары» [14, 15], устный рассказ-воспоминание, представляющий собой фольклорный текст - «ме- морат» [16, 17]. Однако при всем многообразии подходов к пониманию этого жанра можно выделить ряд инвариантных признаков, обеспечивающих целостность данного феномена. В контексте нашего исследования наиболее значимыми представляются следующие: психологическая обусловленность (воспоминание - всегда мнемическое переживание прошлого опыта), нарративная форма текстовой организации, характерные для данного жанра собственно языковые особенности (наличие особого метакомпонента, разнообразные средства репрезентации прошлого, средства пространственной локализации воспроизводимых событий и т.п.). Обладая набором инвариантных свойств, жанр воспоминания представляет собой систему вариативных форм, реализующихся как в плане выражения (монолог или диалог), так и в плане содержания [18].
В плане содержания разнообразие жанровых форм воспоминания обусловлено таким значимым инвариантным признаком, как категория авторизации, которая выполняет функцию маркера излагаемой информации как своей, авторской, или чужой. В связи с этим в дискурсе воспоминания различаются две нарративные линии: говорящего - рассказчика, непосредственно участвующего в коммуникации, и автора - того, чьи воспоминания являются диктумной основой повествования. Названные линии могут совпадать, если автором воспоминания является сам говорящий, но могут и находиться в более сложном соотношении, если говорящий не является автором воспоминания, а лишь пересказывает чье-то повествование. Вследствие этого можно говорить о существовании двух модусных типов жанра: 1) собственные воспоминания и 2) чужие воспоминания.
В процессе реализации воспоминаний первого типа рассказчик излагает события из прошлого, свидетелем или участником которых был он сам (модусная рамка - «я это делал», «я это говорил», «я это видел»). Как правило, апелляция к собственной памяти маркируется глаголом помнить в форме первого лица единственного числа. Например: А потом/ значит/ я помню/ у соседей появились новые жильцы/ какая-то женщина/ майор; Был случай/ едем с сыном/ на девятнадцатое февраля/ как это помню/ хорошо/ дровишек привезли на машине; Я помню шикарный случай/ когда Маша разбила вазу/ а наказали меня. При этом стоит отметить, что показатели авторизации могут и отсутствовать, если говорящий не считает нужным подчеркивать свое авторство, так как оно является очевидным: Я/ в прошлом году/ упала вообще на асфальте// Вот в принципе даже льда не было/ а я умудрилась упасть; Мы тоже ещё писали сочинение в школе/ когда выпускались// ЕГЭ не было ещё; Бегали мы в школу босиком/ обуви никакой не было.
Второй из названных типов - чужие воспоминания - имеет модусную рамку «мне об этом рассказывали»; в подобных случаях говорящий пытается несколько отстраниться от описываемых событий, подчеркивая тот факт, что он не является их свидетелем. Имеющийся в нашем распоряжении корпус текстов позволил сделать вывод, что типичным признаком чужого воспоминания является наличие специальных маркеров авторства: Там жили нанайцы/ но я не помню/ со слов бабушки знаю/ что там Хазара жили; Он говорит мне ещё рукой помахал/ мне мама рассказывала/ а я ничё не помню/ чё там полтора года!; Я ж сильно не знаю/я всё токо помню по словам мамы/ бабушки/ там шо папа рассказывал/ и я токо вот это; В каком-то уоду тоже/ я не помню/ мама уоворила/ в каком уоду/ была холера и т.п. Кроме того, нередко рассказчик акцентирует внимание на том, что он и не мог быть свидетелем или участником описываемых событий, так как они происходили еще до его рождения: Он был коммунист/ он был такой/ мама уоворила/ я его не видела! Он умер я ишо не родилась када; Дед Васылько женимся/ уоворила мама/ ещё до моего рождения/ они сюда приезжали/ шо красивая баба/ у дида Васыльки и др. Важно отметить, что в некоторых ситуациях возможно и отсутствие формально выраженных показателей «чужого» авторства - в этом случае данный модусный тип воспоминания маркируется контекстуально: например, на него указывает значительная временная удаленность описываемого события (И в тыщу/ девятьсот уже десятом уоду/переселилась Ярына сюда/ и с четырьмя сынами//Из них три сына были/ парубки/ не женаты/ и мой дедушка Иунат/уже был женат на бабушке).
Категория авторизации, в основе которой лежит оппозиция «свое - чужое», оказывается тесно связанной с категорией персуазивности, выражающей уверенность или неуверенность говорящего в достоверности излагаемой им информации. С этой точки зрения, собственные воспоминания обычно характеризуются высокой степенью достоверности, так как говорящий, вспоминая события своей жизни, стремится подчеркнуть истинность сказанного. Например: Вот/ пришли/ в часов десять вечера/ я как вот сейчас вижу/ два солдата/ с ружьями/ забрали этого Ивана Игнатенко/ и всё; Тут жила шаманка/ бабка Манхалиха// Помню внешность/ платочком завязанная вот так по самые брови/ сюда вот так/ назад платочком/ вообще лицо/ щёчки опущенные/ глазки маленькие/ помню хорошо/ сгорбленная спинка и ноги абсолютным колесом// Очень хорошо помню. В свою очередь, анализируя специфику проявления категории персуа- зивности в текстах чужих воспоминаний, нельзя не согласиться с Т.В. Шмелевой, отмечавшей, что «за достоверность чужой информации трудно ручаться, поэтому “чужая” всегда под некоторым сомнением» [19. С. 33]. Вследствие этого выражение неуверенности в излагаемой информации оказывается характерным признаком чужих воспоминаний. Например: Мне/ мой папа рассказывал/ но я не знаю насколько это правда// Тётя Галя/ говорили что у неё где-то даже на плече клеймо/ что она девочкой была у кого-то рабыней/ у тех же китайцев; Де-то с конца девятнадцатого века/ ну это по рассказам конечно/ старых-престарых людей// Я через сорок лет/ почти/ токо родилась/ вот/ я моула забыть/ потому что это очень давно/я это слыхала/я это рассказываю своими словами.