Об этом свидетельствует характер предлагаемых изменений. Например, поправка, которая гарантирует приоритет Конституции России в российском правовом пространстве, что означает: «требования международного законодательства и договоров, а также решения международных органов могут действовать на территории России только в той части, в которой они не влекут за собой ограничения прав и свобод человека и гражданина, не противоречат нашей Конституции». Неустранимое противоречие этой поправки состоит в том, что приоритет международных договоров закреплен в п. 4 ст. 15 Конституции; нетрудно догадаться, что направлена эта поправка против решений международных судебных органов, прежде всего Европейского суда по правам человека, неоднократно уличавшего отечественных чиновников и органы власти в насилии и произволе.
Между тем обязательность исполнения таких решений вытекает из п. 1 ст.17 Конституции: «В Российской Федерации признаются и гарантируются права и свободы человека и гражданина согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией». Последовательным решением, открыто декларирующим истинные намерения этой поправки, была бы денонсация Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. Другое противоречие -- ст. 15 и 17 относятся к гл. 1 и 2 Конституции, тем самым главам, которые в соответствии с гл. 9 могут быть изменены только через принятие новой Конституции. Но, кажется, никто не ставит вопрос подобным образом.
Непонятны последствия придания конституционного статуса Государственному совету, коль скоро по-прежнему, в соответствии с п. 3 ст. 80 Конституции, именно президент «определят основные направления внутренней и внешней политики государства».
Расширение полномочий Госдумы по утверждению премьер-министра оставляет открытыми вопросы о праве инициативы парламента на выдвижение собственной кандидатуры, в том числе вопреки воле президента и его совместимости с правом президента «отстранять от должности председателя правительства, его замов и федеральных министров в случае ненадлежащего исполнения обязанностей или в связи с утратой доверия».
Имитационный характер имеют предложения о запрете иностранного гражданства или вида на жительство высшим должностным лицам, повышения роли губернаторов, о назначении руководителей силовых ведомств по итогам консультаций президента с Советом Федерации. Поставлена дымовая завеса в виде идеи о создании «эффективного взаимодействия между государственными и муниципальными органами», скрывающая завершение процесса строительства унитарного государства. В этом же ключе можно трактовать предложение о назначении прокуроров федеральной властью без согласования с законодательными собраниями субъектов Федерации. Завершает разгром принципа разделения властей предложение о праве президента вносить в подконтрольный Совет Федерации предложения о снятии судей Конституционного и Верховного судов.
Современный конституционализм неразделим с либерально-демократическими ценностями -- основными правами и свободами, многопартийностью, правовым государством, приоритетом гражданского общества перед государством.
Но значительная часть российского общества (включая элиту) придерживается ценностей традиционализма, по своему содержанию равнодушным или антагонистичным по отношению к либерально-демократическим идеям.
Например, естественные и неотъемлемые права -- краеугольный камень правового государства -- среднестатистическим россиянином не воспринимаются как значимая ценность. На абстрактно-теоретическом уровне они не отрицаются и не опровергаются, на уровне реального поведения все происходит с точностью наоборот. Например, никто не отвергает идею толерантности, но процветает ожесточенная гомофобия, уживаются вместе и признание права на жизнь и требование восстановления смертной казни.
Сочетание электорального авторитаризма, политического контроля над ключевыми активами и ресурсами и низкого качества государственного управления дает основание, по мнению В. Я. Гельмана, квалифицировать сложившийся в России политико-экономический порядок как «недостойное правление». Этим термином (кросс-культурным переводом англоязычного bad governance) он обозначает государство с такими ведущими чертами, как извлечение ренты и коррупция в качестве принципов управления, фундаментальными нарушениями принципов верховенства права [1, с. 10-- 11]. Предназначение подобного механизма власти -- в удержании, сохранении и максимизации политического и экономического господства правящей группировки.
«Одной из центральных проблем «недостойного правления», -- отмечает В. Я. Гельман, -- оказывается явный недостаток у политических лидеров долгосрочных стимулов для успешного развития страны. Поэтому и в качестве приоритетов реализуемого под их руководством политического курса выбираются лишь те направления, которые способны принести относительно быструю и легко осязаемую отдачу, сопровождающуюся рядом демонстрационных эффектов, даже если их достижение идет в ущерб долгосрочным стратегическим целям» [1, с. 194]. Также современная государственная «элита» преуспевает в двух отношениях: подавлении политических противников и присвоении государственного имущества и активов в личных и/или групповых целях.
В целом же, как отмечает другой политолог, «взамен ответственности, компетенции и самоограничения элиты в использовании своих полномочий российское культурное пространство власти демонстрирует совершенно иные предустановки: безответственность, постоянное использование уловок (в т. ч. и довольно неглупого свойства) для уклонения от исполнения законов, силовые приемы политико-административного управления и т. д.» [8, с. 71].
Подобной уловкой, правда, сомнительного свойства, стали поправки в Конституцию. Воздвигается очередная идеологическая ширма,облеченная в традиционную фальшивую и лицемерную риторику; она призвана маскировать политическую монополию патерналистского государства, не нуждающегося в гражданах как обладателях незыблемых прав и свобод. Отношение к Конституции достаточно цинично -- как к декларации, адресованной массе, в свою очередь, не воспринимающей Конституцию как юридическую основу своего субъективного права, подлежащего судебной защите. Уместно вспомнить замечание В. Б. Пастухова о примечательной особенности российских идеологий: «Если в России объявили, что перестали воздвигать православное царство и начали строить коммунизм, то это вовсе не означает, что до этого здесь на самом деле выстраивали православие и тем более, что будут строить коммунизм» [7, с. 54]. После отрицания коммунистической идеологии и ее детища в виде «развитого социализма» конституционно закрепили либеральную идею и приступили к «строительству капитализма». Результат восторга не вызывает. Да и сам процесс, полный неразберихи, лишенный четких ориентиров, под руководством алчной и близорукой постсоветской «элиты» вряд ли заслуживает громкого определения «строительства капитализма по демократической модели».
Поэтому и сегодня закрепление на конституционном уровне того или иного права совершенно не гарантирует его воплощения в реальность, причем четкое и ясное представление об условиях этого воплощения отсутствует не только у граждан, но и у самих законодателей.
Абстрактность и сугубо формальная рецепция конструкции либерально-демократической прав человека без устоявшейся практики их защиты и самой потребности в их защите привела к ее неустойчивости и неэффективности, к деградации самой идеи прав человека.
Для неразвитого массового политического сознания идея разделения властей и системы взаимных сдержек и противовесов оказалась и сложна, и ментально неприемлема. Ее отрицание сопровождалось восстановлением традиционного образа власти, в котором государство -- это его первое лицо, соответственно, патриотизм -- оправдание любых действий первого лица. Архетипы архаичного сознания персонифицируют политику -- как в позитивных, так и негативных образах, превращая политиков в абстрактные символы и сакрализуя их. В этом сознании государственный лидер механически замещает архаического вождя, обретая статус пророка и жреца, изрекающего общеобязательные священные истины.
Значительный разрыв между конституционными декларациями и самой жизнью и ранее был мощным источником перманентного правового нигилизма; нынешние поправки в Конституцию уничтожают остатки законопослушного поведения как добровольного и ответственного выбора самих граждан. Предыдущие -- «сталинская» и «брежневская» конституции -- концентрировались на провозглашении социально-экономических прав, тогда как «негативные» права (первого поколения), которые принято считать естественными и неотъемлемыми, или вообще отсутствовали (право частной собственности, свобода передвижения) или имели формальный характер (свобода слова, печати, собраний и митингов и т. д.). Именно поэтому успех принятия поправок обусловлен даже не возможными фальсификациями, а органичным неприятием либеральных ценностей, отринутыми во имя «традиционных» ценностей.
Конституционное закрепление индексации социального обеспечения отвечает иждивенческим настроениям, нежеланию жить в современности, поскольку мало кого заботит отсутствие социально-экономических механизмов, способных обеспечить устойчивый экономический рост. Большинству глубоко чужды ценности европеизированного меньшинства, оно не то чтобы против заимствований, делающих повседневную жизнь значительно более комфортной, но не ценой глубокой перестройки сферы труда и политического участия.
Естественно, что люди с достаточно развитым рационально-критическим отношением и нравственной рефлексией, с чувством собственного достоинства не склонны к легковерию и дешевым посулам. Авторитаризм обычно ищет поддержку в слоях населения с моральным и интеллектуальным уровнем традиционного общества, стараясь насаждать примитивные инстинкты и вкусы как можно более широким слоям масс. Поддержку лучше искать среди людей легковерных.
Во-вторых, добиться единодушия и управляемости легче всего через негативные программы отношения к врагам -- внешним и внутренним, тогда как позитивная программа созидания требует убеждения в ее продуманности, предполагает совместные усилия по ее реализации на основе трудовых усилий.
Между тем мировая экономика, по оценкам экспертов, уверенно входит в рецессию, подстегнутую пандемией короновируса. Падение мировых цен на нефть делает кризис особенно болезненным для России, по- прежнему, выражаясь расхожим штампом, «сидящей на нефтяной игле». Если сегодня прогнозируется трудный выход наиболее экономически развитых стран в течение одного-трех лет, то наша ситуация осложнена постоянно возрастающей в последние годы сырьевой зависимостью. Так, известный экономист И. Николаев утверждает: «Доля добывающих отраслей в структуре промышленного производства увеличилась с 34,1 % в 2010 г. до 38,9 % в 2018 г.
Напротив, доля обрабатывающих отраслей в промышленности уменьшилась за этот же период с 53,2 до 50,7 % соответственно» [5, с 6]. Проблемы российской экономики лежат на поверхности на протяжении многих лет: отсутствует инвестирование ключевых бизнес-проектов, нуждается в улучшение бизнес-климат, засилье государства в экономике по-прежнему велико. Если резкое ускорение экономического роста напрямую зависит от расширения экспорта, то откуда возьмется дополнительная конкурентоспособная российская продукция?
Дальнейшая же конфронтация России со странами Запада способна только усугубить многочисленные дефекты «недостойного правления». Ни правящий класс, ни большинство населения не в состоянии критически рационально отнестись к превращению России во второстепенное государство с утраченным мировым влиянием, незначительным ВВП, обеспеченным преимущественно сырьевой экономикой. Фантомные имперские «боли» лечатся психологией «осажденной крепости», призванной сплотить нацию вокруг вождя.
Навязчивые поиски реальных или воображаемых угроз национальной безопасности используются как решающие аргументы оправдания милитаризма, неудачного импортозамещения, делают экономику России заложницей геополитики. При этом забывается, что негативная мобилизация для достижения идентичности, единства и коллективных целей-- опасное средство, подобное наркотику -- к нему быстро и легко привыкают, но тяжело расстаются; кроме того, оно может превратиться в бумеранг, обращенный против самой власти. Пока же население адаптируется на каждом новом витке ухудшения политической и экономической ситуации в стране, «а страна продолжает инерционное движение по пути загнивания и упадка» [1, с. 220].
Исходя из вышеизложенного, приходится согласиться с грустным выводом об исчезновении «иллюзии о возможности улучшить качество управления российским государством при сохранении нынешнего политического режима: проще говоря, до тех пор, пока Владимир Путин фактически является главой государства (независимо от того, какой именно официальный пост он занимает), о пересмотре «"недостойного правления" в России речи идти не может» [1, с. 217].
Еще печальнее опыт мировой истории: как показывает практика эволюции автократических политических режимов, естественная смерть прежних «вождей» отнюдь не гарантирует демократических перемен. Можно говорить даже о своеобразной закономерности -- длительность автократического правления повышает вероятность его смены политическим «двойником», если не ухудшенным его вариантом. Естественный ход вещей в этих условиях проявляется в дополнительных усилиях по сохранению политической и экономической монополии господствующей группировки, ведущей к дальнейшей деградации общества и государства. Очень часто реализация подобного курса сулит введение мобилизационной экономики, несовместимой с практиками правового государства и обостряющей все накопленные противоречия. Прошедшие годы убедительно демонстрируют нежелание правящего класса соотносить свои эгоистические интересы с потребностями как социальной защиты населения, тем более поддерживать социальные группы и слои, способные стать инициаторами и акторами модернизации.