К вопросу о поправках в конституцию РФ - 2020
Ершов Юрий Геннадьевич, доктор философских наук, профессор
Аннотация
Статья посвящена оценке причин и смысла поправок в Конституцию Российской Федерации, предпринятую действующим политическим режимом. Способ принятия и содержание поправок свидетельствуют о неспособности государства и в целом политической системы управлять и властвовать в соответствии с принципами и нормами демократии и права. Используется понятие «недостойное правление» для характеристики сложившегося в России механизма власти и управления обществом.
Ключевые понятия: конституция, демократия, государство, фарс, авторитаризм, «недостойное правление».
Введение
Фарсом, как известно, называется грубая шутка, низкий тип комедии, переполненный грубостью и несуразицей, это пошлость и банальность, доведенные до абсурда. В переносном смысле этим словом обозначается нечто лицемерное, циничное и лживое, фарс востребован в ситуациях запугивания и манипуляции. Ассоциация с фарсом не случайна, она принудительно вызывается историей с пакетом разнородных поправок к Конституции Российской Федерации, создавшей изрядную сумятицу в умах. По каким же признакам происходящее представляется фарсом?
Во-первых, заведомо неконституционен порядок внесения поправок, по своему содержанию кардинально попирающих принципы права.
Во-вторых, невероятна скорость, с которой Конституционный Суд признал предложенные поправки не противоречащими первой, второй и девятой главам действующей Конституции.
В-третьих, это признание не утрудило себя сколько-нибудь убедительной правовой мотивацией и юридической аргументацией. Зато ярко высветилась политическая ангажированность Конституционного Суда, ставящая под вопрос его состоятельность как одного из важнейших политико-правовых институтов цивилизованного государства. Абсурдна ситуация внезапного предложения по обнулению сроков президентства В. В. Путина. голосование конституция поправка путин
Наконец, нелепый характер имеет отсроченное одобрение поправок всенародным голосованием.
Обсуждение
В действующей Конституции России закреплены ценности и идеалы республиканизма (народовластия) и федерализма, то есть ценности современного цивилизованного общества. К ее же (Конституции) достоинствам с самого начала относили идеи политического плюрализма, равенства перед законом, разделения властей и безусловного приоритета прав и свобод личности. При этом практически сразу после ее принятия в 1993 г. развернулась конструктивная критика дефектов Конституции с точки зрения ее фундаментальных оснований, имеющих прямое отношение к признакам правового государства.
Имея заимствованный характер, она механически воспроизводила политикоправовые нормы и институты, сформированные многовековой историей западной цивилизации и совершенно не адаптированные к российской почве. Все это выразилось в отсутствии проработки фундаментальных принципов разделения властей (особенно в части системы взаимных сдержек и противовесов), федерализма и местного самоуправления, что закономерно привело к грубейшим нарушениям в балансе взаимоотношений ветвей власти, становлению персоналистской автократии, кумулятивно накапливающей дальнейшие противоправные деформации.
Предлагаемые поправки, претендующие на реформу, направлены не на разрешение реальных проблем действующей Конституции, но, напротив, превращают конституционный процесс в откровенную имитацию. Президент и до конституционного переворота обладал практически ничем не ограниченной властью самодержца; поправки только превращают из де-факто в де-юре его исключительное положение вне системы разделения властей. Само разделение властей, тем более система взаимных сдержек и противовесов давно превратились в фикцию, попирая тем самым провозглашенные в Конституции принципы народовластия. Утвердившийся неконституционный режим «президентского правления» несовместим с обеспечением приоритета прав и свобод граждан как фундаментального признака правового государства. Два десятка лет назад А. И. Соловьев отмечал: «...как социокультурное явление нынешнее тяготение российской элиты к конституционализму представляет собой обыкновенную мимикрию, т. е. сугубо механическое, а не осознанное, присоединение к данному комплексу идей, которое вызвано, по всей видимости, желанием определенным образом декорировать политические действия верхов ради общественного мнения» [8, с. 71--72]. Сегодня маски сброшены и открылась нехитрая истина -- нынешний правящий класс России в Конституции особенно и не нуждается.
Неприемлемость нового конституционного порядка для правящего класса в полной мере стала осознаваться к концу 1990-х. Ментальность новой номенклатуры, вышедшей из «шинели» брежневского оппортунизма и цинизма, сберегла традиционные ценности и стандарты властвования и управления.
Как точно объяснял А. И. Соловьев, «политическая культура (в широком смысле слова) нынешней правящей элиты включает в себя и современные способы государственного управления (определенные, к примеру, противоречиями становления политического рынка), и традиции советского периода, и опыт более ранних этапов российской истории, когда даже высшие слои были не властителями общества, а лишь "холопами ивашками" царствующей особы» [8, с. 66].
Характерные черты этой культуры, всецело сфокусированной на захвате и удержании власти, -- презрительное отношение к обществу, интерпретируемому как масса, к людям как к расходному материалу, отсюда -- пренебрежение диалогом с населением. «Сверхчеловечность» правящего класса -- в инструментальном принятии за норму сложившихся традиций, правил межличностного общения между членами властной иерархии. В рамках этой корпоративной морали, своеобразных чиновничьих «понятий» пренебрегают представлениями о должных социальных регуляторах, поскольку право в российской политике традиционно воспринимается как формальный и незначительный фактор влияния на властные отношения и управленческую деятельность.
Двадцать с лишним лет тому назад известный политолог (и не он один) выражал слабую надежду в возможность преодоления обычного сценария общественного и политического развития России, вековечного хождения «по-над пропастью», создания полностью коррумпированного порядка, «при котором латиноамериканские политические нравы покажутся лишь слабым его подобием» [8, с. 80]. Эта оценка совпадает с выводом другого автора относительно природы российской власти: «Везде, где власть прямо или косвенно является непосредственным участником правоотношений, растут правовой произвол и правовой нигилизм. Власть наподобие "черной дыры" искривляет вокруг себя «правовое пространство. А в непосредственной близости от нее "правовая материя" так и вовсе исчезает. Все правовые коллизии, в которых представители власти оказываются одной из сторон, как показывают многочисленные примеры, разрешаются в России исключительно в пользу власти» [6, с. 165].
Так, судебная власть, потеряв качественную определенность особой правовой деятельности, автоматически превратилась в модификацию административной деятельности, производимой аппаратом чиновников. Об этом наглядно свидетельствуют грубейшие нарушения процессуальных норм, отсутствие даже имитации состязательности сторон.
Деградация правосудия с неизбежностью повлекла за собой деградацию всей правовой системы, на новом историческом витке российской истории вновь превращая юридическое образование в «факультет ненужных вещей». Отечественное «право» так и не обрело такого важнейшего качества права, как формальность и общеобязательность, универсальная императивность. Обязательность русского права по-прежнему избирательна -- «русское право на практике не признает равенства перед законом и в этом смысле является рудиментом традиционной культуры» [6, с. 169]. Культура власти российского властеуправляющего слоя (его трудно назвать элитой в традиционном смысле этого слова) «исторически сориентирована на постоянное и приоритетное использование именно политических регуляторов властных отношений, независимо от их легализованности и опосредованно- сти законом. Поэтому право в российской политике традиционно воспринимается управителями как сугубо формальный и малосущественный фактор ограничения и регулирования их деловых возможностей» [8, с. 67].
Во властных отношениях в России преобладают приемы аппаратной борьбы, «подковёрные» схватки и т. п., противоречащие публичной природе институтов государства и оставляющие право сферой формального применения. Ценность права для российских политиков и чиновников ничтожна, как, впрочем, и доминирующие в обществе нравственные нормы. Именно этот случай имеет ввиду В. М. Кайтуков, говоря о том, что «существование формального законодательства в общей структуре диктата -- мотивационного буфера и ширмы (вне зависимости от названия --парламент, Дума, диван, кортесы и т. д.) представляет собой крайне тонкую преграду для прямого правового произвола и перехода к тривиальной деспотии со всеми присущими ей недостатками. Этот фактор усиливается еще и тем, что иерарх-автократ является и верховным пенитенциарием, сосредотачивающим в руках военную, исполнительную силу и руководство пенитенциарной системой, т. е. при необходимости, диктатной или субъективной, по отношению к индивиду, или группе индивидов, или целому слою могут применены наказательные меры без участия правовых структур» [3, с. 231].
Разумеется, каждую отдельную поправку в Конституцию можно и нужно обсуждать -- как с точки зрения ее соответствия праву, так и по субъективному смыслу инициаторов поправок, разделяя действительно дельные предложения и игру в слова, наделяемые исключительным нравственным и гражданским пафосом. Например, патриотизм был внезапно провозглашен Путиным национальной идеей. Вскоре после этого на пресс-конференции президента верноподданный журналист предложил требование любить родину закрепить в Конституции, видимо, на манер воинской повинности. Внезапные ассоциации услужливо «подбрасывают» высказывание о тождестве России и Путина, напоминают практики коллективных ликований и скорбей в Северной Корее, наконец, объявление любви к фюреру правовым чувством в нацистской Германии.
Прежние поиски правящим классом российской национальной идеи, призванной будто бы решить судьбу России, всегда скрывали желание оправдать, возвеличить и «легализовать» сакральную подоплеку власти. С национальной идеей ничего толкового не вышло, но главная цель поправок -- именно подмена мировоззренческих основ действующей Конституции, закрепленных в преамбуле, а также первой и второй ее главах.
Эти изменения не особенно ловко и изящно закамуфлированы под поправки в 3-- 8-е главы Конституции, но на самом деле противоречат фундаментальным положениям 1 и 2-й глав; они имеют антиконституционный и антиправовой характер, обусловленный уже тем, что в действующей Конституции изначально был предусмотрен механизм, придающий любым нормам, противоречащим положениям 1 и 2-й глав, конституционно ничтожный характер.
В конституционно-правовом государстве такого рода нововведения не могут иметь юридическую силу, каким бы способом они ни принимались -- парламентом, на плебисците или на референдуме. Изменить же содержание 1 и 2-й глав может, в соответствии с главой 9 Конституции, только лишь Конституционное собрание.
С естественно-правовых позиций поправки Конституции разрушают ее целостность и демократический ценностноправовой характер. Зато для чиновников с легистским (нормативистским) мышлением конституционный переворот дает формально-правовые основания для фактического уничтожения заложенных в действующей Конституции базовых принципов республиканизма, федерализма, приоритета прав человека, равенства перед законом и разделения властей. В этот процесс закономерно вписывается многолетнее сужение и ограничение полномочий и независимости Конституционного Суда от исполнительно власти. По сути, Конституционный Суд утратил собственную правовую природу, действуя вопреки Конституции, превратившись в административное учреждение, не озабоченное политическим и правовым смыслом своей деятельности, утратил необходимое доверие со стороны общества к себе как арбитру во взаимоотношениях ветвей власти, власти и гражданского общества.
Другими словами, под видом реформы России предлагается бездумная, местами просто нелепая конституционная контрреформа, противоречащая духу действующей Конституции и углубляющая конституционный дисбаланс.
Набившие оскомину и неубедительные по содержанию выступления актеров, певцов и музыкантов вряд ли могут претендовать на замену пропущенного в 1993 г. условия заключения общественного договора между государством и обществом -- широкой, открытой дискуссии по судьбоносным для России проблемам. Вместо серьёзного и давно назревшего диалога о будущем страны политический режим непрерывно производит разнообразные идеологические иллюзии и утопии.
Реформирование Конституции находится в том же русле, что и прежние провалившиеся попытки изобрести «суверенную демократию» или найти некий «глубинный народ» -- интеллектуально не превосходящие прежнее противопоставление социалистической демократии в качестве подлинной -- буржуазной как лицемерной и фальшивой. В этом же контексте пребывает периодически вспыхивающая тоска по «особому пути» и тщеславные претензии на «уникальность» России. Но ожидания прорывов на передовые рубежи мирового развития иллюзорны, поскольку повышение уровня жизни, науки, образования и здравоохранения трактуются, как правило, в качестве средств, но не стратегических целей модернизации.