Возникает также вопрос о том, имеют ли Достоевский и Страхов в виду одно и то же или речь у них, при всем сходстве словоупотребления, идет о несколько различных вещах. Очевидно, что Страхов имеет в виду плотские грехи и даже педофилию, о которой он прямо пишет: «Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов стал мне рассказывать, как он похвалялся, что соблудил в бане с маленькой девочкой.» [9. Т. 2. C. 652].
У Достоевского же речь идет скорее о любви к сплетням и способности к клевете: «...за какую-нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов продать всех». Эти слова наводят на предположение о том, что Страхов участвовал в распространении клеветнических слухов об автобиографичности главы «Бесов» «У Тихона», содержавшую признание Ставрогина в совращении девочки, которые появились после отказа журнала «Русский вестник» напечатать эту главу, и о том, что Достоевский в какой-то момент узнал об этом Предположение о том, что «Достоевскому удалось узнать <.> что в разговорах о “грязи” принимал участие и Страхов», уже высказывалось [15.C. 44]..
Это предположение тем более вероятно, что, например, о распространении Страховым клеветнических слухов о Тургеневе Достоевскому было хорошо известно. Сообщая Достоевскому в письме от 4 мая 1871 г. о нежелании Тургенева встречаться с ним после резкого отзыва Страхова о Тургеневе в печати, критик сам тут же повторял досужие домыслы о писателе: «Какая позорная трусость! Какое отсутствие всякой веры! Я слышал потом, что он ужасно подличал перед молодыми людьми, заискивал у молодого поколения» [8.C. 273].
И как впоследствии Толстому он будет писать о «выходках» Достоевского, «которые он делал совершенно по-бабьи», в этом письме к самому Достоевскому он приводит свой весьма сходный отзыв о Тургеневе, отказавшемся, по словам Я.П. Полонского, встречаться со Страховым: «Я хотел Вас позвать, и говорил Тургеневу, сказал, что Вы о нем пишете. Но он - представьте - слышать не хотел, уверял, что никто еще не оскорблял его так, как Вы, что Вы назвали его з л о я з ы ч н о й б а б о й и пр., что Вы говорили не о его таланте, а о нем, как о человеке. Наотрез отказался Вас видеть» [Там же].
То, что Страхов был склонен к передаче сплетен и «скандальных “анекдотов”, нередко из весьма недостоверных источников», было известно Толстому и многим другим корреспондентам Страхова [11.C. 251, 278]. Впоследствии Страхов в сходных выражениях отзывался в письме к В.В. Розанову о К.Н. Леонтьеве - как об «одном из отвратительных явлений»,человеке, у которого «самые высокие предметы вдруг подчиняются самым низменным стремлениям, развратной жажде наслаждения и услаждения себя» [18.С. 324-325].
Ракитин и Страхов
А теперь давайте вспомним, в чем в первую очередь Ракитин обвиняет не только Дмитрия, но и все семейство Карамазовых - в сладострастии:
Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он - сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть. Это отец ему передал свое подлое сладострастие. Ведь я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления доведено. Ну вот эти три сладострастника друг за другом теперь и следят... с ножами за сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый.
- Ты про эту женщину ошибаешься. Дмитрий ее... презирает, - как-то вздрагивая, проговорил Алеша.
- Грушеньку-то? Нет, брат, не презирает. Уж когда невесту свою въявь на нее променял, то не презирает. Тут... тут, брат, нечто, чего ты теперь не поймешь. Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и украдет; будучи кроток - заре-
жет, будучи верен - изменит. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах воспевал; другие не воспевают, а смотреть на ножки не могут без судорог. Но ведь не одни ножки... Тут, брат, презрение не помогает, хотя бы он и презирал Грушеньку. И презирает, да оторваться не может.
- Я это понимаю, - вдруг брякнул Алеша.
- Быдто? И впрямь, стало быть, ты это понимаешь, коли так с первого слова брякнул, что понимаешь, - с злорадством проговорил Ракитии. - Ты это нечаянно брякнул, это вырвалось. Тем драгоценнее признание: стало быть, тебе уж знакомая тема, об этом уж думал, о сладострастье-то. Ах ты, девственник! Ты, Алешка, тихоня, ты святой, я согласен, но ты тихоня, и черт знает о чем ты уж не думал, черт знает что тебе уж известно! Девственник, а уж такую глубину прошел, - я тебя давно наблюдаю. Ты сам Карамазов, ты Карамазов вполне - стало быть, значит же что-нибудь порода и подбор. По отцу сладострастник, по матери юродивый. Чего дрожишь? Аль правду говорю? Знаешь что: Грушенька просила меня: “Приведи ты его (тебя то есть), я с него ряску стащу”. Да ведь как просила-то: приведи да приведи! Подумал только: чем ты это ей так любопытен? Знаешь, необычайная и она женщина тоже!
- Кланяйся, скажи, что не приду, - криво усмехнулся Алеша. - Договаривай, Михаил, о чем зачал, я тебе потом мою мысль скажу.
- Чего тут договаривать, всё ясно. Всё это, брат, старая музыка. Если уж и ты сладострастника в себе заключаешь, то что же брат твой Иван, единоутробный? Ведь и он Карамазов. В этом весь ваш карамазовский вопрос заключается: сладострастники, стяжатели и юродивые! [7. Т. 14. С. 74-75].
Обратим внимание на то, что слова Ракитина: «Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество» - практически парафраза черновой записи Достоевского о Страхове: «...за какую- нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов продать всех и все, и гражданский долг, которого не ощущает, и родину, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает...».
Так что, был ли Страхов знаком с черновой записью о себе в рабочей тетради Достоевского, не так уж важно. Ведь в трансформированном виде она была воспроизведена в «Братьях Карамазовых», а Страхову было очевидно, что в образе Ракитина выведен в первую очередь он сам.
Текстуально отзыв Страхова о Достоевском в письме к Толстому, на первый взгляд чуть ближе к черновой записи в рабочей тетради 1876 г., чем к приведенным словам Ракитина. Впрочем, в тексте романа есть фрагменты, которые содержат и другие мотивы этой черновой записи. Так, например, Дмитрий Карамазов видит Ракитина именно таким: «И такая у него скверная сладострастная слюна на губах.»; «Человек с сладострастной слюной на губах, а губы-то жирные, красные» [Там же. Т. 15. С. 29, 321].
Немного позднее Ракитин на самом деле приведет Алешу к Грушеньке, которая, однако, откажется от своего былого намерения соблазнить его В черновых набросках было прямое указание на то, что и с самого начала дело об-стояло не совсем так: «Грушенька:«А я-то тебя развратить хотела. Вот он (Ракитин) всё хотел, меня подговаривал» [7. Т. 15. С. 261]., но зато не скроет, что Ракитин привел его не просто так, а поскольку она обещала ему заплатить за это 25 рублей. Сам же он признается, что сделал это еще и в надежде «увидеть “позор праведного” и вероятное “падение” Алеши “ из святых во грешники”» [7. Т. 14. С. 310].
Гипертрофированное самолюбие Страхова в характеристике, данной ему в рабочей тетради 1876-1877 гг., Достоевский отчасти объяснял его семинарским происхождением:
Главное в этом славолюбии играют роль не столько литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и два казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен <.. .> Я еще больше потом поговорю об этих литературных типах наших, их надо обличать и обнаруживать неустанно [Там же. Т. 24. С. 240].
Что касается намерения «больше потом» поговорить «об этих литературных типах наших», то чуть ниже в той же рабочей тетради Достоевский сделал запись, озаглавленную им «Семинарист»: «Семинарист, сын попа, составляющего status instatu, а теперь уж и отщепенца от общества, а казалось бы, надо напротив. <.> Сын его, семинарист (светский), от попа оторвался, а к другим сословиям не пристал, несмотря на все желание. Он образован, но в своем университете (в Духовной академии). По образованию проеден самолюбием и естественною ненавистью к другим сословиям, которые хотел бы раздробить за то, что они не похожи на него.В жизни гражданской он многого внутренне, жизненно не понимает, потому что в жизни этой ни он, ни гнездо его не участвовали, оттого и жизнь гражданскую вообще понимает криво, лишь умственно, а главное отвлеченно» [Там же.С. 241].
Как отметил Туниманов, «очерк о семинаристе, как типе, не будет осуществлен, но и бесследно не исчезнет: пригодится при создании образа Ракитина в “Братьях Карамазовых”» [11.С. 273]. Действительно, этот образ в полной мере предопределен его происхождением.
Писатель наделяет Ракитина как раз отмеченной в рабочей тетради «естественною ненавистью к другим сословиям»:
Завидя теперь входящего Алешу, он (Ракитин. - С.К.) особенно нахмурил брови и отвел глаза в сторону, как бы весь занятый застегиванием своего большого теплого с меховым воротником пальто. Потом тотчас же принялся искать свой зонтик.
- Своего бы не забыть чего, - пробормотал он, единственно чтобы что- нибудь сказать.
- Ты чужого-то чего не забудь! - сострил Митя и тотчас же сам расхохотался своей остроте. Ракитин мигом вспылил.
- Ты это своим Карамазовым рекомендуй, крепостничье ваше отродье, а не Ракитину! - крикнул он вдруг, так и затрясшись от злости [7. Т. 15. С. 27].
Остается только удивляться, как исследователи не заметили в Ракитине многих других черт Страхова. Впрочем, обыкновенно это происходит оттого, что в криптографическом памфлете воплощается не реальная личность, а ее восприятие писателем в период его создания; между тем об этом восприятии исследователи не всегда имеют полное представление.
Образ Ракитина - это именно жесточайший и в то же время достаточно прозрачный для хорошо знавших Страхова людей (а в особенности для самого Страхова) памфлет против него. Вдобавок при более детальном сравнении героя с его прототипом мы увидим, что в образе Ракитина к отличительным чертам и деталям биографии Страхова примешиваются особенности личности некоторых других литераторов.
Разбираемая нами выше глава романа озаглавлена «Семинарист- карьерист» [Там же. Т. 14. С. 71], и в ней Иван Карамазов напророчил Ракитину такое будущее:
Изволил выразить мысль, что если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем и не решусь постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению критики, буду писать лет десяток и в конце концов переведу журнал на себя. Затем буду опять его издавать и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма, но держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам. Конец карьеры моей, по толкованию твоего братца, в том, что оттенок социализма не помешает мне откладывать на текущий счет подписные денежки и пускать их при случае в оборот, под руководством какого-нибудь жидишки, до тех пор, пока не выстрою капитальный дом в Петербурге, с тем чтобы пере- весть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов... [Там же.С. 77].
Некоторые конкретные детали из этого пророчества в применении к Страхову пробуксовывают. Зато они нарочито отсылают - по всей видимости, для того, чтобы хоть сколько-нибудь затушевать памфлетный характер этого образа - к другим литераторамОтмечалось полемическое переосмысление Достоевским в биографии Ракитина ряда деталей биографии Г.З. Елисеева и Г.Е. Благосветлова - между прочим, тоже се-минаристов [19. С. 306-311; 7. Т. 15. С. 539, 597], М.В. Родевича, [20. C. 574-575],
А.А. Краевского [7. Т. 15. С. 539]. В корреспонденциях Ракитина замечены элементы пародии на «сенсационные известия и обличительные штампы в корреспонденциях.
Однако все остальные детали, вплоть до объяснения личности «семинарским» происхождением (к каковому объяснению был склонен и сам Страхов)1, полностью соответствуют его биографии и облику. Так, например, следующая деталь в самопрезентации Ракитина: «...если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем и не решусь постричься...» - соотносится с тем, что Страхов и в самом деле раздумывал о духовной карьере, но так и не решился постричься в монахи. Его родной дядя и воспитатель, заменивший ему отца, ректор Костромской семинарии архимандрит Нафанаил всячески этого добивался, не только когда Страхов учился в духовной семинарии в Костроме, но и позднее, в Петербурге, где в студенческий период племянника стал архиеерем [23.C. 100].
В параллель к характеристике Ракитина: «держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам» - приведем следующие отзывы о Страхове. По словам В. Розанова, Страхов «повсюду цитирует других, говорит свою мысль чужими словами.» [18.C. 70] газет и журналов либерального направления 1860-1870-х годов» [7. Т. 15. С. 587; см. об этом: 21. С. 33-34], а его стихи «вызваны пародией Д.Д. Минаева на стихотворение Пушкина» [7. Т. 15. С. 589]. В письме Толстому от 25 мая 1881 г., коротко пересказывая историю многолетней борьбы с нигилизмом, Страхов критически упоминает «семинарский дух»: «Петербургский люд с его складом ума и сердца и семинарский дух, подаривший нам Чернышевского, Антоновича, Добролюбова, Благосветлова, Елисеева и пр. - главных проповедников нигилизма, - все это я близко знаю, видел их развитие, следил за литературным движением, сам пускался на эту арену и пр. Тридцать шесть лет я ищу в этих людях, в этом обществе, в этом движении мыслей и литературы - ищу настоящей мысли, настоящего чувства, настоящего дела - и не нахожу, и мое отвращение все усиливается, и меня берет скорбь и ужас, когда вижу, что в эти тридцать шесть лет только это растет.» [9. Т. 2. C. 606].См. также опубликованную в «Эпохе» (1864.Июнь) статью Страхова «Что такое семинаристы?» [22.C. 432-433]. И. Л. Волгин проницательно заметил, что между Ракитиным и Страховым «есть момент тайного родства. Это - небескорыстие. И для Страхова и для Ракитина идеоло-гия - лишь средство...» [24.C. 232].. «Пантеист ли он, деист ли, исповедует ли он положительную религию, материалист ли он, идеалист ли он, либерал ли он, консерватор ли он, - недоумевал в рецензии на одну из книг Страхова В. Модестов, - одним словом, кто г. Страхов в области философии и политики, для меня оставалось и до сих пор остается непонятным» [25. с. 2].«О себе самом Страхов никогда не говорил, - вспоминал о нем Б.В. Никольский, - даже местоимение “я” проскальзывало у него в разговоре, как и в сочинениях, только в виде исключения» [26.C. 6]. «Мыслителем тонким, вдумчивым, но в высшей степени осторожным в раскрытии своих глубочайших убеждений» называл Страхова Ф.К. Андреев [27.C. 289].