К разгадке одной писательской диффамации: почему Н.Н. Страхов оклеветал Ф.М. Достоевского?
С.А. Кибальник
Аннотации
Статья построена на сопоставлении рабочих тетрадей Достоевского и романа «Братья Карамазовы» с его восприятием личности Николая Страхова. Исправленный текст отзыва о Страхове в рабочей тетради Достоевского, как показано в статье, почти буквально повторен в «Братьях Карамазовых» применительно к Ракитину. Сам же образ Ракитина представляет собой своего рода криптографический памфлет против Страхова. Таким образом, скорее всего Страхов «узнал себя» в Ракитине, и именно это сподвигло его на клевету.
Ключевые слова: диффамация, криптографический, автобиографизм, памфлет, писатель, «Братья Карамазовы», рабочие тетради.
As it is well-known, Nikolay Strakhov slandered Fyodor Dostoevsky in his letter to Leo Tolstoy dated 28 November 1883; he identified him with some of his characters and blamed him for their sins pedophilia included. Many philosophers and writers of the 20th century from Leo Shestov to Viktor Yerofeyev believed this slander. It is quite often reproduced now, even on web sites of some highly respected media.
The paper contains an explanation why this slander emerged. This explanation is based on several factors. These are a story of Dostoevsky and Strakhov's relations, the counter-position of Dostoevsky's notebooks with his perception of Strakhov's personality and convictions, and the most recent ideas about cryptographic characters in the Russian classical novel.
Contrary to the widespread opinion, by the time of Strakhov's unfair accusations of Dostoevsky contained in his letter to Tolstoy, there were enough motifs for them. The two writers stopped correspondence and talking to each other in 1875, and in 1876 Dostoevsky put a very negative characteristic of Strakhov in his notebook.
The only reasonable explanation of this is a hypothesis that Dostoevsky found out about Strakhov's participation in spreading rumors about the autobiographical character of the chapter in Dostoevsky's The Possessed where Stavrogin confessed the elder Tikhon his having seduced a little girl, and Strakhov somehow saw this negative characteristic in Dostoevsky's notebook. Afterwards, this characteristic was almost literally reproduced in Dostoevsky's The Brothers Karamazov as Rakitin's portrayal, and the whole character of Rakitin turned out to be a kind of a cryptographic pamphlet against Strakhov as a womanizer, jasper, career-man and slanderer.
Most likely, Strakhov “recognized himself' in Rakitin and later, perhaps, found a proof to his guess having received an access to Dostoevsky's notebook. With the same words that Dostoevsky used to blame Strakhov as a slanderer orgasming from slandering other people, Strakhov, in his letter to Tolstoy, made an attempt to blame Dostoevsky for his voluptuousness (pedophilia including). He also mentioned in this letter a fact that was the main reason for the emergence of this slander: Dostoevsky's reading of the chapter “At Tikhon's”, which was rejected by the RusskiyVestnik editorial board, in some writers' circle.
Thus, most likely Strakhov “recognized himself” in Rakitin, and this provoked him to slander Dostoevsky. It is also quite possible that later, having received an access to Dostoevsky's notebooks, Strakhov found a proof to this in one of them.
Keywords: defamation, cryptographic, autobiographic character, pamphlet, writer, pedophilia, The Brothers Karamazov, notebooks.
Как известно, в письме к Л.Н. Толстому от 28 ноября 1883 г. Н.Н. Страхов оклеветал Ф.М. Достоевского, отождествив его с некоторыми его героями и обвинив писателя в их грехах, в том числе и в педофилии. Этой клевете поверили многие философы и писатели XX в. - от Льва Шестова до Виктора Ерофеева. В самом положительном смысле она то и дело воспроизводится и сегодня, причем на сайтах весьма почтенных СМИ (см.: [1]).
При этом, как правило, ссылаются на то, что свидетельство принадлежит другу Достоевского критику и философу Николаю Страхову, у которого, якобы, не было никаких оснований клеветать на него [2, 3]. Между тем в действительности в последние годы жизни Достоевский со Страховым не общался, повод для того, чтобы оклеветать писателя, появился сразу после журнальной публикации им романа «Бесы» (1871-1872) [4.C. 75109], а серьезный соблазн оклеветать его возник у Страхова позднее. Однако обо всем по порядку.
«Что сей сон значит?»
Статья Страхова и роман Достоевского «Братья Карамазовы»
Статье Страхова «Наблюдения (Посвящается Ф.М. Достоевскому)», в которой идет речь о разногласиях между ним и Достоевским, обнаружившихся во время их совместного пребывания во Флоренции в 1862 г., предпослан эпиграф: «Можешь ли ты рассказать мне сон, который я видел, и сказать, что он значит?» [5.C. 560]. Эпиграф этот получает развитие в самой статье, причем в разговоре на важнейшую тему, которая отразилась в «Записках из подполья» [6.C. 109-114]. Это спор о том, сколько будет дважды два, и связан он с чрезмерным рационализмом Страхова.
В конце статьи Страхов снова возвращается к образу, использованному в эпиграфе: «.. .они могут утверждать даже и то, что дважды два - не четыре <.. .> они, как некогда восточные цари, могут грезить все, что им угодно, а я, как их придворные волхвы, под страхом казни, обязан понимать все, что им ни пригрезится, да, пожалуй, еще находить в их снах смысл высокий и пророческий. Остается разве только одно, - чтобы вы возложили на меня обязанность не только понимать, но и отгадывать их сны, как этого требовал от своих волхвов тот древний царь, который однажды забыл свой сон и помнил только, что ему было страшно» [5.C. 561].
А теперь обратим внимание на то, что при первом появлении Михаила Ракитина в «Братьях Карамазовых» его разговор с Алешей после коленопреклонения старца Зосимы перед Дмитрием также начинается с этой реплики:
- Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит? Я вот что хотел спросить.
- Какой сон?
- А вот земной-то поклон твоему братцу Дмитрию Федоровичу. Да еще как лбом-то стукнулся! < .>
- Не знаю, Миша, что значит.
- Так я и знал, что он тебе это не объяснит. Мудреного тут, конечно, нет ничего, одни бы, кажись, всегдашние благоглупости. Но фокус был проделан нарочно. Вот теперь и заговорят все святоши в городе и по губернии разнесут: «Что, дескать, сей сон означает?» По-моему, старик действительно прозорлив: уголовщину пронюхал. Смердит у вас.
- Какую уголовщину?
Ракитину видимо хотелось что-то высказать.
- В вашей семейке она будет, эта уголовщина [7. Т. 14. С. 72-73].
Когда Алеша оспорит утверждение Ракитина о том, что Иван хочет жениться на Катерине Ивановне из-за денег, тот снова повторит свою формулу относительно «сна»: «Это еще что за сон? Ах вы... дворяне!» [Там же. С. 76].
Мотив значения «сна» в тексте романа Достоевского содержит, по- видимому, скрытые отсылки к наброску посвященной ему статьи Страхова «Наблюдения». Правда, последнее верно только в том случае, если этот набросок был известен Достоевскому, но, поскольку он обращен именно к нему и речь в нем идет о старом споре с ним, то это более чем вероятно.
Скрытые отсылки к этому наброску в «Братьях Карамазовых» должны были прямо дать понять посвященному читателю - к каковым, безусловно, относился Страхов - что прототипом Ракитина является он сам. Так что если остальные читатели могли лишь догадываться о том, что в Ракитине воплощены некоторые черты Страхова, то у самого Страхова, которому и была адресована эта своего рода криптограмма Достоевского, не оставалось в этом ни малейших сомнений.
Чтобы решить, подтверждается ли все это характеристиками и поведением Ракитина в романе, сопоставим их с тем, как представлял себе Достоевский личность Страхова в период создания этого образа.
«Отречение» Страхова от Достоевского
Большинство исследователей полагает, что отношения между Достоевским и Страховым были испорчены в середине 1870-х гг. и до смерти Достоевского так окончательно и не восстановились.
Считалось, что ссора была вызвана тем, что свой новый роман «Подросток» Достоевский отдал в «Отечественные записки» Некрасова. Однако после этого общение продолжилось, причем после появления конца первой части романа в февральском номере «Отечественных записок» Страхов в письме от 21 марта 1875 г. наговорил Достоевскому кучу комплиментов по поводу его нового романа.
Это письмо, по мнению А.С. Долинина, свидетельствует о том, что «недоразумения, возникшие между ними в связи с “Подростком” <...> стали менее острыми» [8.C. 280]. Так что, по всей видимости, были какие- то другие, обстоятельства, заставившие позднее Страхова сделать в письме к Толстому от 11 марта 1879 г. следующее признание: «Я Тургенева и Достоевского, простите меня, не считаю людьми. » [9. Т. 2. C. 502].
Мы вправе предположить, что Достоевский в это время платил Страхову той же или почти той же монетой. Во всяком случае, как писал сам Страхов в своих «Воспоминаниях», «непобедимая мнительность иногда заставляла его (Достоевского. - С.К.) смотреть и на меня, как на человека, имеющего к нему что-то враждебное, недостаточно к нему расположенного, и это очень огорчало меня» [10.C. 317-318]. Сообщая Толстому о смерти Достоевского, Страхов упомянул о «глупых размолвках» и о том, что они «не ладили все последнее время» [9. Т. 2. С. 591].
В бумагах Страхова сохранилась запись «Для себя»: «Во все время, когда я писал воспоминания о Достоевском, я чувствовал приступы того отвращения, которое он часто возбуждал во мне и при жизни и по смерти; я должен был прогонять от себя это отвращение, побеждать его более добрыми чувствами, памятью его достоинств и той цели, для которой пишу» [5.С. 564].
Никак не проявив этого своего «отвращения» в самих «Воспоминаниях.» (еще бы А.Г. Достоевская, издававшая сборник, в который они вошли, просто не стала бы их печатать!), Страхов все же счел нужным как-то его выразить. И ему показалось, что наиболее подходящий для этого способ - написать об этом своему многолетнему корреспонденту Л.Н. Толстому. Послав ему только что вышедшие из печати свои «Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском», он решает «исповедаться» Толстому, признавшись в том, что ранее формулировал «для себя»: «Все время писания я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство» [9. Т. 2. C. 652].
И далее в этом письме к Толстому от 28 ноября 1883 г. следует текст, который В.А. Туниманов справедливо называет «актом не освобождения, а, пожалуй, отречения» [12.C. 269] Страхова от Достоевского:
Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. <.. .> Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов стал мне рассказывать, как он похвалялся, что со- блудил в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. Заметьте, что, при животном сладострастии, у него не было никакого вкуса, никакого чувства женской красоты и прелести. Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, - это герой Записок из подполья, Свидригайлов в Прест<уплении> и Нак<азании> и Ставрогин в Бесах; одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, но Д[остоевский] здесь ее читал многим [9. Т. 2. C. 652].
Столь резкий и, как было неоднократно показано [12-14], несправедливый отзыв Страхова о Достоевском обыкновенно предположительно объясняют тем, что после его смерти критик познакомился с одним не менее резким отзывом о нем самого писателя, содержавшимся в рабочей тетради Достоевского 1876-1877 гг., которую, возможно, вместе с другими тетрадями давала ему вдова писателя для работы над его «Воспоминаниями.» [15.C. 44-45]. Однако никаких доказательств того, что у Страхова эта тетрадь действительно была и что он эту запись (между прочим, чрезвычайно неразборчивую) читал, нет1.
Что касается самой записи Достоевского [7. Т. 24. С. 239-240], то она также вызывает удивление своей резкостью. Туниманов связывал ее с критической аллюзией на Страхова в черновых записях к выпуску «Дневника писателя» за июль - август 1876 г., который в статье «Женский вопрос» неосторожно высказал свое предпочтение английской женщине перед русской [7. Т. 23. С. 88-89]. Исследователь и сам не видел в ней достаточного основания для подобной резкости [11.C. 271] «Косвенное доказательство» этого можно видеть в письме Страхова к А.Г. Досто-евской от 21 октября 1883 г.: «.будете печатать из Записной книжки, то необходимо мне взглянуть, - только взглянуть. Я после Вам объясню» [16.С. 68]. В.Н. Захаров предположил, что причиной для резкого отзыва Достоевского по-служили обнародованные еще ранее космополитические высказывания Страхова в его корреспонденциях 1875 г. «Из Рима»: «Презрительно, свысока сказано о народе: “Мы не знаем, для чего они так берегут себя; для нас непонятно то таинственное будущее, из-за которого они так мало дорожат своими головами; но ведь это уж наша печаль, а. Почему гнев Достоевского выразился в столь резкой форме, так и остается неясным.
Текстуальные переклички
Особенно резкие слова Достоевского о Страхове в этом черновом наброске лишь сравнительно недавно были прочитаны правильно. «...Несмотря на свой строго-нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов предать всех и все, и гражданск<ий> долг, которого не ощущает, и родину, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает.»1 - писал Достоевский о Страхове, скорее всего в 1876 г. не их”. Именно эти туристические заметки дали Достоевскому повод заподозрить Страхова в готовности предать родину» [16.C. 67]. Впрочем, выраженные в этих за-метках космополитические наклонности Страхова всего лишь предваряют будущее предпочтение им английской женщины русской в статье «Женский вопрос». Между тем, например, Туниманов отвергал эти наклонности в качестве возможной основной причины резкого отзыва Достоевского о Страхове. РГАЛИ. Ф. 212. Оп. 1. № 16. С. 266. Текст этой записи приводится по Полному собранию сочинений [7. Т. 24. С. 240] с исправлением в нем неточностей [17. С. 50]. Запись расположена среди заметок к «Дневнику писателя» за 1876 г. (между мате-риалами, относящимися к июлю-августу и к сентябрю) [7. Т. 24. С. 234-239].
По-видимому, именно поэтому до настоящего времени никто не обратил внимания на серьезную перекличку черновой записи Достоевского о Страхове с отзывом о Достоевском самого Страхова в письме к Толстому: «При животном сладострастии», «его тянуло к пакостям, и он хвалился ими» Впрочем, Л.М. Розенблюм и ранее ощущала, что кое-что в черновом отзыве о Страхове в рабочей тетради Достоевского «напоминает слова Страхова о Достоевском в печально-памятном письме его к Толстому» [15.C. 43].. Данная перекличка укрепляет предположение о том, что с его стороны это был «своеобразный “ответ” Достоевскому». Однако был ли это ответ Страхова именно на черновую запись Достоевского о нем или на что-то другое, только на нее или на что-то еще, мы увидим ниже.