Совершенно явно дополнение вербальной коммуникации невербальной выступает для Пола Вацлавика как дополнение ясного - неясным, внятного - загадочным, определенного - неопределенным. Думается, с этой точкой зрения вряд ли согласился бы Григорий Ефимович Крейдлин, написавший книгу «Невербальная семиотика» [Крейдлин, 2002]. Здесь речь также идет о дополнении, но невербальные формы выглядят не как «чистая континуальность», а как «континуальность умеренная», как совокупность внесловесных, но содержательно очерченных поведенческих и эмоциональных паттернов, имеющих устойчивый смысл. В книге представлены: кинесика, описывающая язык жестов; паралингвистика, изучающая голос и тон, окулесика, рассматривающая «язык глаз»; гаптика, посвященная смыслу прикосновений; проксемика, трактующая тему дистанции между участниками коммуникации.
Автор анализирует культурные стереотипы «говорящего» без слов поведения, сравнивает особенности его в разных культурах, не упуская из внимания возможность понимания выразительных форм одной культуры представителями другой, поскольку многие позы и движения выступают как жестовые конвенциональные знаки. И все- таки «знаковые характеристики» внесловесной коммуникации оказываются ограничены в своих языковых возможностях. Они являются дискурсивными, выступают в роли слова прежде всего там, где возможно четко фиксированное действие, явственное движение, хорошо отделимое от других. Сложнее с такими эмоциональными состояниями, которые плавно, вполне «континуально» перетекают друг в друга. Так, Крейдлиным прямой взгляд в глаза интерпретируется как «желание установления контакта и получения информации». Он пишет: «Основным невербальным средством выражения этого смысла является прямой взгляд в глаза, а в случае, если партнер тоже выражает желание контакта или согласие на контакт, то этот смысл в русском невербальном языке обычно кодируется совместным взглядом. Посредством контакта глаз люди не только передают сообщения, но также пытаются избежать возможных высказываний партнера, которые могут быть им неприятны» [Крейдлин 2002, с. 388]. Далее приводятся примеры поучений, которые велят при разговоре не смотреть в сторону, а смотреть собеседнику в глаза. Можно отчасти согласиться в этом с автором, однако стоит добавить, что такой прямой взгляд нередко также понимается также как дерзость, как открытый вызов, что прослеживается даже в животном мире (не стоит смотреть в глаза вожаку). Считается, что лучше не смотреть в глаза более сильному человеку, ведущему себя агрессивно, или начальнику, который вызвал вас на разнос. Здесь срабатывает позиция П. Вацлавика: и кто его знает, что в этой конкретной ситуации выражает этот взгляд? Можно толковать по-разному, и иногда даже последующее языковое объяснение не влияет на реакцию «объекта взгляда». Так или иначе, язык всегда тесно связан с неязыковыми формами выражения, которые, как в случае интонации, противоположной смыслу слов, могут даже радикально менять суть сказанного (можно так произнести «люблю», что будет понятно, что это «убью»).
Еще один вариант представления о важности дополнения языковых диалогов внеязыковыми формами мы встречаем в технике «фокусирования» американского психотерапевта Юджина Джендлина. В начале своей книге, посвященной проблемам психотерапевтического диалога и самораскрытия пациента, он обращается к тому, что психотерапевт может очень долго словесно беседовать с пациентом, все ему объяснять, но не получать никакого эффекта в отношении улучшения его состояния: негативные эмоции и настроения остаются негативными, не меняясь. Автор полагает, что вербальный уровень здесь не работает, и комплекс эмоционально-смысловых переживаний, которые подлежат трансформации, необходимо найти на уровне тела. Возникающее смутное ощущение в отличие от словесной формулировки характеризуется открытостью, способностью к изменению, именно его незамкнутость в дискретной форме, незавершенность дает ему возможность не застревать в прошлом, а двигаться в будущее. Процесс переживания и трансформации протекает на границе сознательного и бессознательного. Джендлин указывает на различие чувствуемых ощущений и эмоций, видя в них целостные и устойчивые образования. Он пишет: «Когда возникает такое телесное ощущение, обычно приходит чувство облегчения. Как будто тело благодарно за то, что ему позволили проявить целостность своего бытия... Это нечто такое, что просто есть у вас. И если раньше вы просто были, то есть определенным образом существовали, то сейчас вы новое живое существо, сущность которого определяется тем, как вы чувствуете свое бытие. Теперь вы можете испытать это чувствование своего бытия - оно становится объектом, на который может быть направлено ваше внимание» [Джендлин, 2000, с. 34]. Вся книга автора посвящена тому, как, изменяя чувствуемые ощущения, можно позитивно измениться, придя к личностному росту. Диалог пациента происходит при этом как бы с двумя инстанциями - вербально с психотерапевтом, и невербально - с ощущениями своего тела.
Таким образом, мы видим, что континуальная «другая сторона» вербальности нередко рассматривается как необходимое дополнение собственно языковой формы коммуникации.
Концепции «отсылки к континуальному»
Континуальность, тесно связанную с языком, отмечали авторы, которых язык занимал как живая речь и как поэзия. В статье о жизненном пути Шлейермахера А.Л. Вольский отмечает: «В своих воззрениях на живую речь Шлейермахер следует поэтической теории языка, разработанной в Германии И.Г. Гаманом и Г.Г. Гердером, продолженной в трудах романтиков и В. фон Гумбольдта, который трактовал язык в его истинной сущности как работу духа, энергейю, т.е. как поэзию (курсив мой. - Е.З.-А.). Дух проявляется в живой речи как непрерывный процесс языкотворчества» [Вольский, 2004, с. 32]. Да и сам Шлейермахер, один из основоположников герменевтики, ясно дает понять, что язык и речь постоянно соотносятся со «своим другим» - мышлением, духом: «Мышление предшествует всякой речи. Это утверждение обратимо, но по отношению к сообщению оно остается истинным, ибо искусство понимания начинается только с движения мысли» [Шлейермахер. 2004, с. 44]. Целостность мышления и понимания - в постоянной оборачиваемости языка и духа, речи и мышления, многоплановые отсылки речевой формы к тому, что за ней стоит, обладая иными качествами.
Континуальность «изнанки языка» явственно прослеживается в теориях символа, таких как теории Э.Кассирера или А.Ф. Лосева. Причем речь может идти и идет о символах теоретического знания, математики, науки. Подлинные символы, а не примитивные знаки отсылают нас не к единичным предметам, не к неким отдельностям, но к континууму смыслов, к широкому, открытому полю значений, к функции, к отношению, в пределе - к закону. И функция, и отношение выступают как континуум, который лишь весьма условно может быть раздроблен на фрагменты и элементы. «К какому бы моменту познания мы не обращались, - пишет Э. Кассирер, - идет ли речь о высших его ступенях или самых низших слоях, о созерцании или о чистом мышлении... повсюду мы находим “единое во многом”, выступающее в одном и том же смысле на самых различных ступенях и при всей их конкретности. Повсюду всеохватывающе-единое было не столько единством рода, под который подводятся виды и индивиды, сколько единством отношения, благодаря которому многообразное определялось внутренней сопринадлежностью» [Кассирер, 2002, с. 243]. Именно «единство правила», «единство функции» - это то, на что указывает, к чему отсылает нас символическая форма, будь то математика, философия или искусство, символ-предмет кивает на непредметное.
У А.Ф. Лосева речь идет о символе как о смысловой общности, которая является принципом получения бесконечного ряда относящихся к ней единичностей [Лосев, 1995]. Казалось бы, речь идет о единичностях, но, во-первых, это смысловые единичности, а во-вторых, их ряд бесконечен. Сама бесконечность развертки содержаний отменяет однозначное соответствие знака и смысла, переводит внимание от формы символа как дискретной единицы к тому потенциальному полю, размытый образ которого он вызывает.
Другое свидетельство постоянной отсылки вербального языка и речи к континуальным характеристикам внутреннего мира мы встречаем в различных вариантах лингвопрагматики. Дело в том, что и устная речь, и письменный текст как аурой окутаны смысловыми коннотациями, причем коннотациями, в первую очередь, связанными с непосредственной ситуацией. Прежде всего, это, конечно, относится к ситуативной устной речи. Здесь всегда присутствуют намеки на внеязыковые ситуации практического плана, апелляция к интеллектуальному багажу и опыту собеседника, намеки и аллюзии разного рода, двусмысленности, подразумеваемые, но не выговоренные пласты смысла. Известный специалист по лингвопрагматике Б.Ю. Норман пишет по этому поводу: «Нередко прагматический компонент обладает в речевой деятельности большим “весом”, чем собственно семантический. Это значит, что говорящему важно не столько передать объективную информацию, сколько обозначить свое отношение к собеседнику: фатическая Фатическая функция - функция установления контакта в коммуникации. и эмотивная функции языка берут здесь верх над собственно коммуникативной» [Норман, 2009, с. 10]. Опираясь на разработку темы Б.Ю. Норманом, приведем некоторые примеры «указания» слов и фраз на внеязыковый контекст, имеющий недискурсивную природу.
Прежде всего, это внутренняя готовность говорящего, обращенная к внутренней готовности слушающего позитивно ответить на обращение, или же готовность получить отказ, упреждающая этот отказ. Можно сказать, что это встреча двух установок, возможно, не вполне осознанных, чаще всего не выраженных словесно. Это некий род интуиции, создающий более или менее напряженное поле ожидания, позитивное либо негативное настроение, это имплицитный импульс к обращению.
Затем это то, что называют «иллокутивными актами» или непрямыми речевыми актами. Это вопросы, обращения, приказания, приветствия, констатации фактов, которые отсылают нас уже не к готовности сказать нам на прямой вопрос «да» или «нет», а затрагивают некие действия, которые должны стать реакциями на базе прямого и непосредственного понимания: «Звонят» - ожидаемая реакция «пойти и открыть дверь»; «Сегодня на улице мороз» - ожидаемая реакция «надеть шапку»; «Когда ты зайдешь?» - ожидаемая реакция «желание ответить визитом». Человек, которому сказали: «Звонят», просто встает и идет отпирать дверь. Он не переводит в слова свое понимание и свое намерение, если не усматривает в сказанном противоречия ли ошибки: «Да вовсе и не звонят! Это машина проехала...». Если все верно, следует непосредственная реакция, сопровождаемая переживанием намерения, которое невербально.
Отсылка к континуальности понимания следует и тогда, когда фраза строится по-разному и теоретически в ней можно выделить тему (данное) и рему (фокус). Мы без объяснений даже на письме, а тем более при голосовом интонировании прямо схватываем, что во фразе «Мальчик съел мороженое» речь идет о мальчике, но рема (фокус) здесь - мороженое, поэтому можно продолжить: «и еще две конфеты». В то же время во фразе «Мороженое съел мальчик», где ремой выступает уже сам мальчик, естественным было бы продолжение - «а девочка съела яблоко». Считывание потенциальных возможностей продолжения не вербализуется, но усматривается в строении самой фразы, которое отсылает нас к совсем разным возможным продолжениям сюжета и разным неназванным контекстам, в рамках которых все происходит. Вообще, разговор всегда погружен в неязыковый контекст (разные жизненные обстоятельства), и в том случае, когда контексты различны, люди нередко не понимают друг друга или долго ищут понимания, или их «смысловые поля» не пересекаются.
Уже не только ситуативными, но культурно-ассоциативным характером обладают отсылки к континуальному в художественном тексте, представленные Р Бартом в его понятии «символических кодов». Характеризуя связь «кода» с Текстом, который являет всю недифференцированную массу культурных смыслов, Г. Косиков пишет: «Бартовский код не имеет сколько-нибудь существенного о ношения к лингво-семиотическому употреблению этого термина... Его “код” - пространство цитации, диапазон, в котором располагаются всевозможные культурные «голоса», сплетающиеся в Текст» [Косиков, 2001, с. 19]. И далее дается цитата из работы Р. Барта: «.то, что мы называем Кодом, - это не реестр и не парадигма, которую следует реконструировать любой ценой; код - это перспектива цитации, мираж, сотканный из структур; он откуда-то возникает и куда-то исчезает - вот все, что о нем известно; порождаемые им единицы. это осколки чего-то, что уже было читано, видено, совершено, пережито; код и есть след этого уже; отсылая к написанному ранее, иначе говоря к Книге (к книге культуры, жизни, жизни как культуры), он превращает текст в каталог этой Книги» [Барт, 2001, с. 45]. Коннотации для Р. Барта - это то, что открывает доступ к полисемии классического текста, это соотнесенность, анафора, метка, способная отсылать к иным контекстам [Барт, 2001, с. 35]. Коннотативные «коды» по сути не выговариваются, то, на что они указывают, «имеются в виду», «внезапно возникает»: так, например, описание поведения героя вызывает образ «нервозности», которая прямо не называется, а текст, повествующий о нарядном бале, конкретизируется в невыговоренном впечатлении о «богатстве». Если не принимать во внимание стремление Барта свести все к идеологии, то очевидно, что «внутреннее устройство» текста постоянно порождает «смысловые облака» различного рода, которые сопрягаются с с культурным опытом читателя и персонажей.
В яркой форме идея «двуплановости» сознания и «взаимоотсылок» континуального и дискретного содержится в статье Ю.М. Лотмана «Феномен культуры». Человеческая культура принципиально многоязычна, яркой чертой дуализма в любых культурах выступает наличие словесно-дискретных и иконических (изобразительных) языков, которые выступают как взаимно подобные символы. Такая семиотическая неоднородность считает Лотман, свойственна любой интеллектуальной структуре. Хотя на разных этапах человеческой культуры одна из систем может претендовать на всеохватность, структура, в целом, биполярна, как биполярен двуполушарный человеческий мозг. Человеческое переживание мира всегда строится как система внутренних переводов и перетекания текстов из линейно-словесного в мифологически-образное мышление и обратно. Точная передача невозможна, и речь идет лишь о смысловой эквивалентности. «Невозможность точного перевода текстов с дискретных языков на недискретно-континуальные и обратно, - пишет Ю.М. Лотман, - вытекает из их принципиально различного устройства: в дискретных языковых системах текст вторичен по отношению к знаку, т. е. отчетливо распадается на знаки... В континуальных языках первичен текст, который не распадается на знаки, а сам является знаком или изоморфен знаку» [Лотман, 1992, с. 38]. Надо сказать, что далеко не все авторы согласились бы с Ю.М. Лотманом в том, что недискретно-континуальные составные человеческого сознания и культуры вообще можно назвать языком. Так, известный французский феноменолог М. Дюфрен утверждает в ряде своих работ, в том числе, в статье «Является ли искусство языком?», что искусство и знаковый, дискретный язык - вещи совершенно разные.
Согласно Ю.М. Лотману, интегрировать противоположные семиотические структуры в единое целое должна человеческая личность. Механизмы интеграции бывают двух типов: во-первых, это метаязык, позволяющий описывать два различных языка как один. Во-вторых, это креолизация, когда принципы одного из языков оказывают глубокое воздействие на другой, несмотря на совершенно различную природу грамматик. Так в немом кино принцип «слов» и «фраз» был перенесен на движущееся изображение, в результате чего возникла поэтика монтажа.
В толще культуры всегда идут два противоположных процесса: перевод из дискретных форм в континуальные и обратно, но всегда при частичной смысловой трансформации.
Краткие выводы
Наш весьма беглый обзор показал, что отрыв знаково-символических систем от многомерности и континуальности жизни сознания не имеет под собой оснований. Язык как система дискретных знаков не может рассматриваться как нечто самостийное, самовластное, отдельное, онтологически независимое, он всегда сопряжен с континуальными смысловыми феноменами. Происходит постоянное взаимодействие языково-понятийного с одной стороны, и вероятностно-смыслового с другой; жесткость и «капсулизированность» слова сочетается с текучими эмоционально-образными переживаниями и телесными ощущениями; четкие грамматические конструкции оборачиваются указаниями на нерефлексивные переживания и спонтанно работающие поведенческие мотивы.