Мы видим, исходя из некоего опыта, что ни одно благое дело не задерживается у нас, поскольку по мере того как людская злоба произрастает из загрязненного источника зависти, убывают правда и доброта, и по мере того как ширится пространство, постепенно достающееся порокам, исчезает все то, что мы зовем доблестью, так что все, что остается, -- это лишь звучание имени, а сама жизнь, завершая свой ход, оканчивается человеческими слабостью и убожеством. У меня есть немалые основания утверждать, Сиятельнейший мой сеньор: истинно, что именно дурные нравы являлись всегда причиной необходимости установления образцовых и честных законов; так и я, наблюдая злоупотребления в искусстве фехтования, возжелал реформировать его, сделав его не менее свободным искус- ством11, нежели другие, -- ведь известно и очевидно, что искусство это испорчено изрядным высокомерием черни, завистью и ненавистью, испытываемой ею к знатокам, -- и тогда не останется причин остерегаться какой-либо опасности в городе, и, несомненно, явится надежда, что, овладев мастерством фехтования, эти люди растеряют злую спесь, столь возросшую от пороков, а также обретут понимание того, что беспорядочное насилие не может быть продолжительным, что нельзя довольствоваться лишь свободой их дурных нравов без всякого почтения к законам неба и земли. И пока они наконец не захотят в любом деле сообразовываться с волей Бога, будет падать на них -- через людское посредство -- наказание Господне, одних осуждая и посрамляя за их злодейства, других оставляя без покаяния из-за насильственной смерти; именно от таких людей проистекают для государства величайшие беды, ведь когда так велико неравенство в нравах, то оно оканчивается постоянной завистью, а также рождаются между теми и другими распри, раздражения, несправедливости и вражда, проистекающие либо от нетерпения искусных мастеров, не могущих выдержать бесстыдство черни, либо от высокомерия невежд в отношении людей знающих, поскольку дурные люди полагают, что все должны воздавать им почести за их бахвальство и выдумки. поединок фехтовальный бой
Порокам легче поддаются юноши младых лет, меж тем у взрослых, упорствующих и исполненных давней злобы, укоренившейся в них еще в цветущей юности, больше разумения и изворотливости в любом деле. Молодые не могут и не желают каким-либо способом умерить беспокойный пыл своих душ, а посему, по твердому моему разумению, если бы в ту пору нашелся некто, кто смог бы обуздать умеренной доблестью горячность их умов, то из них получились бы честные и полезные граждане, поскольку даже в злодеяниях и выдумках демонстрируют они немалую остроту умов Agudeza de Ingenio -- это выражение меньше чем через полстолетия станет основополагающим термином эстетики, поэтики и идеологии барочного искусства, см. название трактата Бальтасара Грасиана «Agudeza y Arte de Ingenio» (1648)., хотя и имеют плохих учителей, а ведь все знают -- и это есть установленная истина -- каковы учителя, таковы в большинстве своем и ученики. И пример таких наставников распространяется, словно болезнь по телу, по всей массе их сторонников, так как известно, что никто не может научить другого большему, чем знает сам, ибо если желают рассуждать о движениях и привязанностях души и о прочих подобных вещах в природе люди невежественные и дикие, рабы своего живота, такие, кто лишь с превеликим трудом может узнать о самых ничтожных земных делах, то от них не только нельзя ожидать никакого благоразумного и мудрого совета, но следует опасаться, что они своим несведущим и дерзким мнением возжелают уничтожить и порушить то занятие, которое более подходит и приносит пользу людям чести. И куда как удачливее были бы наставления, если бы давали их лишь мастера своего дела, однако, увы, учителя таковы, какими мы их описали, то есть не уделяют того внимания, которого требует нежный юный разум, больше интересуясь заработком, нежели тем, что изучают молодые люди.
Истинно, что лучшее и полезнейшее занятие, существующее в государстве (хоть оно и кажется испорченным небрежением и злоумышлением невежд), это обучение юношей военному делу, ведь они та нежная поросль, с которой взращивается всеобщая надежда на то, что, достигнув зрелости, принесут они плоды, сообразные учению, высаженному в их незрелые детские души учителями, к которым следует относиться с доверием. И по сей причине полагаю, Сиятельнейший мой сеньор, наиважнейшей вещью взять под строгий надзор хорошее обучение юных умов, не позволяя учителям-невеждам, малознающим правила, или малоопытным и развращенным людям получать должность наставника юношей в такой благородной науке; ведь молодые люди, обучаясь и радуясь внешнему глянцу самого имени фехтовальщика и совершенно не заботясь о главном, не ведают подлинных красот души (пребывающей в объятиях тени, едва оставив тело), которые обладают куда большими значимостью и достоинством, чем телесные прикрасы, и разнятся так же, как сама душа, бессмертная и вечная, отличается от тела, смертного и бренного.
В силу этих причин было бы верным нынче еще решительней отделить разумное обучение -- что и будет сделано в ходе нашего сурового наставления -- от этих разрушительных и малоценных детских забав и игрищ, к тому же всегда приносящих вред, коим имеет обыкновение предаваться до изнеможения нежный возраст, способный вместе с тем к занятию вещами более достойными и сложными. Ведь то, что выучат молодые люди в течение жизни, стойко запечатлеется в их душах. Так, к примеру, среди римлян для этого занятия, полагаемого делом первостепенной важности, специально выбирались те, кого считали наиболее воздержанными в речах и наиболее отважными в военном деле, ибо как учит нас на очевидных примерах самый обыкновенный опыт, никто не может наставить другого в доблести и науке, если не обладает ими сам или если нельзя и ожидать того, что он ими владеет. И тогда расцвела бы в обучающихся способность к наилучшему употреблению доблести и науки, отвратились бы они от зависти, которую выказывают к своим соотечественникам, и не опечалил бы их тогда вид ближнего, идущего к славе, поскольку если они сами не стремятся выделиться, невиновен и тот, кто их превосходит. Отвратились бы они от своих злых умыслов, а не от чужой доблести, вынули бы на свет заблуждения своей жизни и перестали бы быть публичными цензорами чужих добродетелей, чтобы скрыть свои пороки (поскольку желали они, чтобы другие не продвинулись в совершенствовании и тем самым не казались бы столь дурными их собственные нравы и манера фехтования). А чтобы искусство фехтования и храбрость стали видны во всем великолепии (ведь как умело защищают себя трусливые невежды, прикрывшиеся ими словно маской), следует задуматься над тем, почему у людей пользуется одинаковым доверием как болтающий выдумки о том, что такое храбрец и фехтовальщик, так и тот, кто известен всем истинной храбростью и умелым фехтованием.
Для излечения этого обмана и устранения ущерба и убытков, которые обнаруживаются и раскрываются каждый день, нанося оскорбление Господу Богу нашему и урон благородству воинского дела, а также затем, чтобы изобличить лживость слухов, которые разносят сплетники, взял я -- против своей воли -- на себя управление столь тяжелым делом, чтобы не было недостатка в том, чем я обязан закону природы, не обращая внимание на воспрепятствование этих людей и не следуя мнению поэта Вакхилида, сказавшего, что единственное, что его тревожит, это ширина дороги и что каждый следует тем путем, который наилучше ему подходит Вакхилид -- древнегреческий поэт V в. до н. э. По-видимому, Карранса смешивает две строки поэзии Вакхилида -- «Тысяча путей широки лежат. / Молве о роде твоем» (9, 48-49) и «Разным людям -- разные дороги, / Чтоб взойти по ним к очевидной славе» (10, 36-37), объединенные единым мотивом славы.. Поскольку же я христианин и поборник истребления недугов и зла, естественно было для меня приняться за сей труд, чтобы искусство фехтования не осталось беззащитным и осиротелым, хотя и поджидали меня на этом пути великие и бесконечные трудности, ведь обыватели так упорны в своем невежестве, а фехтование так испорчено отсутствием смысла; к тому же я легко обнаружил, что без божественной приправы и без неимоверных усилий привести в порядок столь беспорядочное дело невозможно.
Однако убедившись в итоге, что небо и земля благоприятствовали мне и что расположение людей ученых было на моей стороне, я собрал вместе главных из них и вынес на их суд предприятие, которое я обдумывал, прося их высказать о нем свои суждения; и на всех наших собраниях никогда не встречал я человека ученого и разумного, который бы мне возразил. Напротив, сознавая значительную пользу, которая проистекает из этого, все они ради общего блага и с большой любовью выразили свою готовность помочь мне в моих стараниях. Ведь следует знать, что невежественная чернь отличается весьма низменными мыслями и занятиями, а также неспособна она проникнуть в разумение вещей трудных и сложных и не сможет осмыслить и постичь столь высокое таинство, каковым является математика боя; потому необходимо, чтобы плебейское невежество замолкло и своей дурно направляемой удалью не чинило убытка и помех благородным и истинным занятиям фехтованием, которое они испортили в значительной степени, используя не так, как того заслуживают его достоинство и ценность, а больше для прикрытия им как щитом своих низости и трусости, нежели затем, чтобы постичь великие секреты, в этом искусстве содержащиеся. И нет никого, кто бы мог с большим основанием, чем Ваша Светлость, посмеяться над испорченным учением и ложным искусством фехтования, поскольку не растрачивал на него времени, коего заслуживали те настоящие и весьма основательные навыки, которые Ваша Светлость многократно, с большим умом и разумением применял и охотно показывал, ведь Ваш воинственный пыл побуждал Вас осуществить на практике свои умения, подтверждая их доблестной дланью. Из того, что я ни в грош не ставлю их умения, а также всячески насмехаюсь над невежеством в истинном искусстве фехтования, отнюдь не следует, что само это искусство -- стоит только привести его в порядок -- не будет правильным и достойным изрядного уважения благодаря Новой науке. Ранее я занимался ею из соображений пользы; завершив науку, я следую ей, и тот, кто освоит ее и вместе с тем проявит к ней снисхождение, возьмет от этой науки многое, явив истинное доказательство и наглядный пример этого искусства. И тот, кто на самом деле хочет узнать, что такое искусство фехтования, и понять, какова его мощь, нуждается, по моему мнению, помимо правил, в двух вещах -- они суть благоразумие и способность действовать; при этом одна проистекает от природы и ее нельзя постичь никаким учением, вторая же достигается трудом, упражнением и постоянным подражанием Подражание (Imitatio) -- ключевое понятие гуманистической практики, первоначально означающее подражание стилю античных авторов (imitatio auctorum), а впоследствии расширенное на все виды деятельности, имеющие своей целью достижение совершенства в том или ином занятии.. Следует понимать, что обе эти вещи не связаны с наукой и не нуждаются в моем мастерстве, потому как я не обещаю сделать фехтовальщика и знатока боя из лентяя, который не желает трудиться, или из того, кто по своей природе не благоразумен или не даровит -- а именно таким должен быть человек и в занятиях другими науками, изобретенными древними, занимаясь с рвением и быстротой ума всеми дисциплинами, ими открытыми, объединяя одни с другими (хотя они и излагали их не столь изобретательно и пышно, как писатели наших дней), однако ни одну не позабыв так прочно, как ту часть военной науки, которая обычно зовется искусством фехтования и которую я буду называть так же в моих писаниях.
Согласно тому, что я прочел и помню (исключая гладиаторство, о котором у нас нет полного знания, нет применения и которое нам не подходит), искусство фехтования оказалось совершенно заброшенным, хотя у некоторых историков и мелькают нечеткие проблески его описания, но если они, возможно, и повествовали о нем, то все это стерлось из памяти, подобно многим вещам, забытым по вине времени. По этой причине искусство это утратило ясность и попало во власть людей невежественных, с каждым днем все больше приходя в упадок, поскольку не имеет поддержки и опоры на любые поправки к правилам; и еще прежде искусство это было полностью лишено верного учения и открыто любой опасности, чем постепенно разрушало веру в него; и осталось совсем немного, чтобы полностью покончить с ним, ведь если не отыщется тот, кто его поднимет, иссякнет даже память о нем. В высшей степени недостойно, что занятие столь благородное и искусство столь полезное для людей доблести и чести оказалось так сильно унижено и обесценено, ведь только с ним обретается подлинная воинская слава и без него всякая крепость отдана на произвол судьбы.
Я, который с ранних лет тратил часть времени на эти занятия и по- настоящему погружен в это искусство, а также упражняюсь в нем большую часть моих дней, не могу снести, что величие и достоинство фехтования претерпевают урон; и прежде чем развлечься малыми силами моего ума, думаю я -- и это будет славный взнос в уплату моих долгов -- объявить, сколь велико его благородство (и пусть осознание этого факта засияет ярче от близости к людям мудрым и значительным, ведь они с благоразумием и здравомыслием и без зависти смогут лучше прочих понять все), а также, каких бы это ни стоило усилий, привести к порядку и согласию то, что доныне остается разрозненным и беспорядочным. Я не притязаю в моих записках раскрыть в полной мере технику истинного искусства фехтования, но хочу лишь назвать причины того, что должно быть изложено, потому что первым -- и наиважнейшим -- делом следует развенчать ложные представления невежд со всеми их делишками и обманами, ведь иначе, по мнению многих, оказались бы мы все равны в занятиях и заботе о мастерстве фехтования, а невежество и удальство сохранили бы могущество -- их я и желаю обуздать главным образом, правдиво изобразив все их злодеяния. И так как в писаниях древних истинное искусство боя осталось без почета, будет справедливо, дабы я попытался придать ему своими грубыми писаниями надлежащие блеск и славу. Полагаю, что меня не обманывает мое ощущение, и даже если мое начинание не окончится благополучно, я надеюсь проторить путь благородным и великодушным умам, ученым людям, которые, движимые рвением и жаждой славы, устремятся к вещам высоким и достойным их величия и тем самым смогут содействовать своими писаниями воинским занятиям, которые так сочетаются с занятиями учеными.
Взяв за образец тот правильный порядок, коим пользовались для обучения и раскрытия своих идей сначала Платон, а затем Туллий Имеется в виду Марк Туллий Цицерон, автор «Оратора», «Об ораторе», «О нахождении [материала]», основополагающих трудов по риторике и ораторскому искусству. Платон и Цицерон считались в эпоху Ренессанса образцами для подражания в жанре гуманистического диалога., отец древнего римского красноречия, я расскажу в моих диалогах -- настолько кратко, насколько это возможно, -- теорию истинного искусства фехтования и опишу величайшую трагедию фехтовальщиков наших дней, чтобы затем, не раня себя их уколами, свободно перейти к практике умелого фехтования, которая весьма сложна; когда же случалось мне излагать ее перед моими друзьями-священнослужителями, ученейшими мужьями, они признавали ее полезной и приемлемой для всеобщего блага. И если невежество того, кто прочтет эти писания, будет таково, что он не сможет совладать с их трудностью, то вина эта его, а не моя (как если бы он вышел на поединок неподготовленным). А посему мне понятно, что будет немного тех, кого вразумят мой труд и мое учение, ведь им прежде всего покажется достаточно забавным расследование причин каждого действия в искусстве фехтования; а особенно тем из них, кто признан совершенным в нем и кто полагает, что отлично преуспел в этом занятии и желает вытащить на свет свое усердие и плоды своего ума. Если же по случаю будет прочитана моя книга некоторыми из них, было бы безумием ожидать, что они стали бы менять что-то в своих записях или изучать заново то, что многократно дурно использовали, а вероятнее всего, им бы и не пришлось по душе возвещение о создании Новой науки. Однако, как кажется, вполне сообразным моей цели будет предостеречь их в том, что они должны изучать или как им надлежит действовать, чтобы не ошибаться, как они это делали в своих занятиях до сих пор; и отныне и впредь все поймут, что лучше не знать вовсе, чем знать дурно то, в чем заключено столько хорошего. Если же кто-то упрекнет меня за насмешки в Диалоге о ложном искусстве фехтования, отвечу, что это важнейшая вещь в нашем повествовании, ибо многое доказывается от противного; шутки эти предназначены для людей умных и знающих, а не для тех, о ком мы ведем речь, а посему дела их будут достовернее изображены их же собственными красками. И подобно тому, как музыканты обычно добиваются созвучия струн низких и высоких, так и я хотел бы соединить серьезность бесед с легкостью и смехом комедии; и в сочетании этом заключены такие вещи, без понимания коих люди, лишь наблюдающие их со стороны, причинили немало вреда служению Господу Богу, от чьей божественной милости ожидаю я для Вас, Ваша Светлость, здоровья и долгой жизни, которых Вы заслуживаете более, чем я смогу Вам пожелать.