Добавим: Модерн видел выход в обретении человеком титанизма, дерзания переустроить мир, пересмотреть или даже отринуть идею Бога-Творца. Согласно такому алгоритму, низменнейший из людей легко может пресуществиться в некоего, по слову Н. Бердяева, «человекобога».
Цель статьи. Совершенно очевидно, что возникает актуальная задача обнаружить в этом калейдоскопе различных позиций некую точку опоры. Мы не можем удовлетвориться в столь важном для нравственного здоровья общества вопросе разнообразными деформациями данной ситуации в духе рецептивной эстетики (исследования типа «О, мой Иуда!»), основанными, к тому же, чаще всего на поверхностном и вульгаризированном прочтении сложного культурного материала.
Поэтому целью данного исследования является восстановление исконного, библейского взгляда на человеческую богооставленность в целом и на предательство Иуды в частности, что равнозначно освобождению благородной кладки древнего здания от прилепленных к нему на протяжении многих лет и построенных по нуждам того или иного времени разнообразных пристроек, клетушек и сараев.
Изложение основного материала
Для начала, нельзя не вспомнить горькое признание русского мыслителя середины ХХ ст.: «Мы живем как будто в такую эру истории, когда все доброе почему-то не удается, и все злое, преступное, лживое и безобразное нагромождается, усиливается и «организуется».
Ложь, низость, виртуозное предательство и разрушение - такова политика целых государств.
И вот, когда ценное и священное и божественное разбивается с такою легкостью, когда обнаруживается его изумительная хрупкость, невольно встает вопрос о всемогуществе Божества.
Как может всемогущий Бог допустить попрание всех заповедей и святынь? Как может «Человеколюбец» оставить человечество в этом ужасе?» Это слова русского мыслителя-эмигранта Б. Вышеславцева [3, с. 15], сказанные в преддверии Второй мировой войны человеком, еще не ведающим, что все это - лишь прелюдия к несравненно более страшным испытаниям.
Отправной точкой для этого отчаянного прыжка европейца в пучину богооставленности стала крылатая фраза Ницше «Бог умер»Впрочем, любопытна следующая картинка с натуры. На стене дома в одном западном городе красуется сделанное огромными буквами граффити: «Бог умер» (Ниц-ше). Внизу приписано другой рукой и мелкими буквами: «Ницше умер» (Бог)..
На волне скепсиса, поднятой, с одной стороны, упрочением материалистического сознания, а с другой - «демифологизацией» Писания, широко предпринятой «библейской критикой»О том, как далеко заходит здесь либерально-теологическая мысль, можно судить по соображениям А. Швейцера, которые, в принципе, мало чем отличаются от ста-ринных гностических интерпретаций. Так, в работе «Тайны мессианства и страстей. Очерк жизни Иисуса» (1901) А. Швейцер полагает, что Иуда как бы вложил в головы Синедриона идею мессианства Иисуса, а ласковое обращение последнего со своим предателем будто бы свидетельствует о «заединстве». Нет, свидетельствует оно все же лишь о бесконечной жалости к погибшему существу., даже иные христианские богословы стали в ХХ в. утверждать, что и в самом деле «Бог умер», и остается лишь следовать христианской этике в отношениях между людьми (Бьорнхоффер).
Но христианская этика без христианской метафизики обречена иссохнуть, как растение, вырванное из почвы, а Бог умирает лишь для того человека, который сам от него отворачивается.
Однако можно ли назвать эту катастрофу исключительно детищем нашего времени? В Библии засвидетельствована агрессивность богоборчества уже в эпоху сложения библейского текста. И, более того, эта агрессивность коренится не столько в языческом или секулярном сознании, сколько в самой природе человека.
В Псалмах содержится известная формула: «Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога». Они развратились, совершили гнусные дела; нет делающего добро» (Пс. 13:1).
Подобно тому, как рука едва сделавшего первые шаги Адама отталкивает поддерживающую руку Создателя («Я сам!»), всякий человек фактически повторяет алгоритм первородного греха, отрекаясь от Бога и бунтуя против собственного Творца.
Для того, чтобы мы осознали последствия этого бунта против собственного высокого предназначения, Писание рисует нам судьбу Ионы, столь активно противящегося воле Бога, что пророк оказывается не только во власти слепых стихий бури и моря, но и, в конечном итоге, во чреве кита, символизирующем пучину богооставленностиХарактерно, что мотив пожирания человека чудовищем как удел грешника - это архетип, прочитывающийся и в примитивных мифах дикарей, и в развитой языческой мифологии - вспомним Книги Мертвых, и египетскую, и тибетскую. Как отмечают исследователи, этот мотив связан с архетипом Инициации [10, с. 23]..
Темнее всего, как говорят, под самым фонарем. Нужно ли удивляться ветхозаветному пророку-богоборцу, не желающему слышать свой внутренний голос? Ведь рядом с самим Иисусом Христом обнаруживается воистину темная личность, воспринявшая его учение из первых уст, добровольно ставшая его учеником, и, тем не менее, оценившая жизнь своего Учителя в 30 серебряников. Иуда становится в веках символом бесповоротного отчаяния богооставленности, и его самоубийство есть естественный результат строптивости Творения, восставшего на Творца.
Поэтому любые попытки «эстетизировать» евангельского Иуду - сознательная или бессознательная реализация весьма целеустремленной программы разрушения традиционной христианской морали. И не только христианской: скажите на милость, где и когда всерьез поэтизировалось низкое предательство? В Ведах, например, ученик, предавший учителя, в следующем сансарическом воплощении обречен родиться собакой.
И если даже приложить категории эстетики к миру Библии, то оказывается, что здесь прекрасно лишь движение мира к Богу (УІД - олам); прекрасен не «телесный» и даже не «душевный» человек, а «духовный» (1 Кор. 15: 44-46).
Иуда же выступает в евангельском тексте однозначно чудовищным и безобразным, так как употребил свою свободную волю для совершения того преступления против Духа, которое не прощается (Мф. 12:31, 32).
Я не думаю, что здесь возможны истолкования в «постхристианском» духе, так как звонкий и пустой термин «постхристианский», вольно гуляющий по страницам многих сегодняшних гуманитарных исследований, являет собой, по ближайшем рассмотрении, дохристианскую, по сути, языческую (или неоязыческую) позицию: здесь, в общем-то, чаще всего повторяются достаточно прочно забытые (или обнаруженные сегодняшним «постхристианином» в тиши библиотеки?) антибиблейские выпады во вкусе Цельса или Юлиана Отступника, давно уже исследованные и развернуто опровергнутые в святоотеческой литературе.
Но кто же ее берет сегодня в расчет? Торжествует взгляд, крайне откровенно сформулированный нашим знаменитым поэтом, гораздо менее знаменитом как активный масон, И. Франко: смітник людського духу.
То есть в формате просветительского сознания, являющего собой один из пиков Модерна, средневековое литературное творчество - это «не литература», а так, пустое место.
Но сегодняшнее культурное сознание предлагает считать литературой не только тексты, созданные по нормативам аристотелевой поэтики: в современной западной науке давно и плодотворно работают понятия метаязыка (metalanguage) и метакритики (metacriticism), размыкающие границы художественного текста, некогда абсолютизированные структуралистами, а современная метапоэтика возвращает понятию «литература» исконное значение «все, что написано буквами». Поэтому такие книги, как Библия, следует рассматривать не как сундук с хламом, годным лишь для полемических или глумливых интерпретаций, а как живой и плодотворный интертекст культуры.
Выводы
Итак, любые ухищрения «понять», «усложнить» и «оправдать» Иуду изначально тенденциозны по своей антихристианской природе. Самолюбование «эмансипированного от религии» человека Нового времени (вспомним умиленное речение К. Маркса «Я - человек, и ничто человеческое мне не чуждо»), которое привело к раскрепощению бездны звериного, не может стать моральным ключом к истолкованию данного феномена.
Мало кого занимает и предполагаемая постмодернистским сознанием деконструкция основоположных сигнификаций культуры в отстраненно-отчужденном пространстве интеллектуальной игры.
Все же эстетика духовных катастроф, пусть даже она находит достаточное количество именитых и менее именитых апологетов, мало прельстительна для естественного экзистенциального самоопределения личности. Но эти вопросы требуют дальнейшего развернутого и, самое главное, компетентного обсуждения.
Литература
1. Антофійчук В. Образ Іуди Іскаріота в українській літературі / В. Антофійчук. - Чернівці : Рута, 1999. - 104 c.
2. Бабичева Ю. Леонид Андреев толкует Библию (Богоборческие и антицерковные мотивы в творчестве писателя) / Ю. Бабичева // Наука и религия. - 1969. - № 1. - С. 41-42.
3. Вышеславцев Б. Богооставленность / Б. Вышеславцев // Путь. - 1939-40. - № 61. - С. 15-21.
4. Замлелова С. Художественная антропология образа Иуды Искариота в литературе ХХ веке / С. Замлелова [Электронный ресурс]. - Режим доступа : ruskline.ru/.../hudozhestvennaya_ antropologiya_obraza_iudy_iskariota.
5. Нямцу А. Предательство Иуды (философско-психологические трактовки и лит. версии евангельской коллизии) / А. Нямцу // Біблія і культура. Зб. наук. статей. - Вип. 2 / За ред. А. Нямцу. - Чернівці: Рута, 2000. - С. 84-97.
6. Нямцу А. Миф. Легенда. Литература (теоретические аспекты функционирования) / А. Нямцу - Черновцы: Рута, 2007. - 520 с.
7. Пигалев А. Деконструкция денег и постмодернистская концепция человека / А. Пигалев // Вопросы философии. - 2012 . - № 8. - С. 50-60.
8. Подлісецька О. Мотив зради в літературі початку ХХ ст. («Іуда Іскаріот» Леоніда Андрєєва та «Юда» Ольги Кобилянської) /О.Подлісецька // Вісник Дніпр. універ. ім. А. Нобеля. Філолог. науки. - 2014. - № 2 (8). - С. 59-62.
9. Томоруг А. Образ Иуды Искариота в литературе ХХ века / А. То- моруг [Эл. рес.]. - Режим доступа : ros-vos.net/ christian-culture/lit_prav/bibl/iuda/8/.
10. Элиаде М. Аспекты мифа / М. Элиаде ; Пер. В. Большакова.- М. : Академический Проект, 2001. - 240 с.
Аннотация
Иуда Искариот как трагедия богооставленности. Абрамович С.Д., доктор филологических наук, профессор, академик АН ВО Украины, заведующий кафедрой славянской филологии и общего языкознания Каменец-Подольского национального университета имени Ивана Огиенко
Статья посвящена анализу ситуации, которая уходит своими корнями в гностические апокрифы, которые ставили целью оправдать измену Иуды как событие, которое повлекло к выполнению миссии Христа. Эта древняя ересь нашла многочисленных сторонников в эру Модерна, когда воцарилась установка утверждать безмерную низость человека, которую она якобы может преодолеть, лишь став титанической существом, призванной переделать мир. Эта установка окрепла на фоне общей психологизации литературы в эпоху романтизма и реализма, когда стали искать духовную сложность даже и в евангельском Иуде. Сегодня в формате постмодернистского сознания и в контексте распространения рецептивной эстетики этот взгляд окончательно воцарился в литературоведении и даже предлагается как единственно верный студентам и школьникам. Но ситуация чаще всего свидетельствует лишь о некомпетентности и моральной индифферентности исследователя и неподготовленности его читателя, что требует серьезной коррекции.
Ключевые слова: Иуда Искариот, предательство как психологический феномен, богооставленность, моральная индифферентность, компетентность.
Анотація
Іуда Іскаріот як трагедія богопокинутості. Абрамович С. Д.
Статтю присвячено аналізу ситуації, яка сягає своїм корінням гностичних апокрифів, що ставили на меті виправдати зраду Юди як подію, котра спричинила до виконання місії Христа. Ця стародавня єресь знайшла численних прихильників в еру Модерну, коли запанувала установка стверджувати безмірну ницість людини, яку вона начебто може подолати, лише ставши титанічною істотою, покликаною переробити світ. Ця установка зміцніла на тлі загальної психологізації літератури в добу романтизму та реалізму, коли стали шукати духовної складності навіть в євангельському Юді. Нині в форматі постмодерністської свідомості та в контексті поширення рецептивної естетики цей погляд остаточно запанував у літературознавстві і навіть пропонується як єдино вірний студентам та школярам. Але ситуація найчастіше свідчить лише про некомпетентність та моральну індиферентність дослідника і непідготованість його читача, що вимагає серйозної корекції.
Ключові слова: Юда Іскаріот, зрада як психологічний феномен, богозалишеність, моральна індиферентність, компетентність.
Summary
Juda Iskariot as a tragedy of Godforsakenness. Abramovych S.
Judas is a symbol of treachery. However, from the times of the Gnostics do not abate voices to justify Judas, especially in the secular literature of Modern, when the institution reigned to assert the immense virtue of a person, which it seems to be able to overcome becoming a titanic being (France, Borges, Kazantzakis, Kasse, Panas, etc.). In Russian literature (Andreev, Merezhkovsky, Demyan Bednyi, Bulgakov, Strugatsky brothers, Nagibin) the writer is ready to justify the evil. Soviet and post-Soviet researchers remain in the wake of the modern literary interpretation (Yu. Babichev, S. Zamlelova, A. Nyamtsu, V Antofiychuk, O. Podlisetskaya, A. Tomorug, etc.). They use the postmodern freedom of deconstructive reading of texts and the possibilities of receptive aesthetics in the key “My Judas”. As a result, the outspoken scoundrel of the biblical source surrounded by aura of benevolence and endowed with a non-existent psychological depth. Attempts to aesthetization Judas is the realization of a program of destroying Christian axiology: in the Bible, only the movement of the world to God (УіЬп - olam) is fine, and not the rebellion of Creation against the Creator, who carries out Judas in his deadly desolation of God.
Key words: Judas Iscariot, treason as a psychological phenomenon, Godlessness, competence, moral indifference.