Каменец-Подольский национальный университет
имени Ивана Огиенко
Иуда Искариот как трагедия богооставленности
Абрамович С.Д., доктор филологических наук
профессор, академик АН ВО Украины,
заведующий кафедрой
славянской филологии и общего языкознания
Введение
Широкий и надежный путь
Ведет Иуду только к Богу,
И нет возможности свернуть.
Мария Тилло
Постановка проблемы. Вот уже две тысячи лет образ Иуды Искариота остается символом низости и предательства. Тем не менее, уже с момента становления христианства и вплоть до наших дней не стихают голоса, оправдывающие или «либерально» оценивающие Иуду и его предательство.
На заре новой эры возникла даже секта каинитов, которые, как пишет в своем «Справочнике по ересям, сектам и расколам» С.В. Булгаков, назывались еще иудаитами, потому что с уважением и почтением относились к Иуде. Но в общем началось все с гностического апокрифа «Евангелие от Иуды» (II в. н. э.), в котором Иуда трактуется как наиболее приближенный ко Христу ученик, и обосновывается идея, будто бы без предания Иудой Спасителя в руки гонителей не было бы и Крестной Жертвы; следовательно, мол, Иуда сыграл не менее, а может быть, и более важную роль, нежели другие апостолы.
Скорее всего, эта холодная умственная игра, свойственная эллинистическим философам, порождена тем импульсом противления, которую психологи определяют как «подростковый негативизм», возникающий из стремления незрелого существа во что бы то ни стало сравняться со взрослым; вырисовывается здесь и чисто детское стремление к «справедливости» - т. е., чтобы «всем было поровну».
Похоже, что подобный импульс был источником ложной оригеновой идеи, будто в конце времен Бог простит самого диаволаНе он ли, этот самый импульс, диктовал «титаническому человеку» эпохи мо-дерна, мыслящему себя вечно юным, дерзание перестройки созданного Богом мира?. Но многие люди сохраняют эту духовную незрелость на протяжении всей жизни, так что стремление к реабилитации Иуды всегда имеет затаенную психологическую почву.
Очень симптоматично, что найденный несколько лет тому назад обрывок папируса, представляющий собой изначальный текст (или один из ранних списков?) упомянутого выше гностического евангелия, вызвал целый шквал сенсационных публикаций в масс-медиа.
Многие журналисты возликовали: то ли, мол, найдено, наконец, «подлинное» евангелие, то ли предстоят «серьезные коррекции» взгляда на раннее христианство, в котором якобы развивалась некая альтернативная концепция.
Впрочем, уровень энтузиазма определялся здесь уровнем невежества: «Евангелие от Иуды» издавна прекрасно известно в копиях и было опровергнуто уже апологетами (Ириней Лионский). Однако в целом гностическое «оправдание Иуды» получило неожиданное продолжение в секуляризированной художественной литературе Новейшего времени, в том числе и в литературе русской. Как мне кажется, этот феномен заслуживает внимания, поскольку в нем прослеживается общий алгоритм богоборчества, оборачивающийся той «богооставленностью в силу отчаяния», о которой писал Максим Исповедник.
Анализ последних исследований и публикаций. Я не стану здесь ни пересказывать фабулу того или иного произведения, интерпретирующего образ Иуды, ни давать оценку литературно-художественным достоинствам этих произведений.
Позволю себе лишь вкратце обозначить позиции некоторых писателей, обратившихся к теме Иуды, а также их истолкова- телей-литературоведов, чья критика преимущественно носит комплиментарный характер, причем обычно и писатель, и его истолкователь не стесняются на сей счет бурно фантазировать, так как в новозаветном тексте внимания этим вещам, естественно, не уделяется.
Воинствующий атеист А. Франс в романе «Сад Эпикура» (1895), не обращая внимания на «мрачные слова Евангелия», наделяет некоего аббата Эжже терзаниями по поводу того, что Иуда, якобы исполнивший ветхозаветные пророчества о Мессии, горит в аду, и автор приводит своего священника в ряды каинитов. Книгочий и вольнодумец Х. Борхес в рассказе «Три версии предательства Иуды» (1944) приходит к выводу, что Бог воплотился не в Иисуса, а в Иуду, ибо тут будто бы нужен был именно человек низменный и грешный.
Греческий писатель Н. Казандзакис в романе «Последнее искушение Христа» (1955) влагает в уста Иисуса просьбу к Иуде о предательстве его, учителя, в руки иудеям.
В романе польского писателя Г. Панаса «Евангелие от Иуды» (1973) Иуда трактован как интеллектуал, презирающий «наивную» проповедь Иисуса.
Наконец, скандальный французский литератор Э. Кассе пишет в 2007 г. свой вариант «Евангелия от Иуды», в котором, предваряя методы Д. Брауна, с легкостью необыкновенной «расследует» давнюю историю, превозносит «миссию» Иуды и «доказывает», что гностическое «Евангелие от Иуды» - подделка XVI века. No comments.
В русской секуляризированной литературе образ Иуды возникает, в общем-то, параллельно Из-за недостатка места я не стану привлекать внимания к текстам, созданным в иных национальных литературах бывшего СССР, как, например, к роману белоруса В. Короткевича «Христос приземлился в Городне» и т. п. И нельзя сказать, что многие русские модернизаторы темы выходят за пределы только что описанного алгоритма реабилитации гностической концепции.
В рассказе Л. Андреева «Иуда Искариот» (1907) уродливый лицом, но душою будто бы невыразимо прекрасный, будущий предатель особо близок к Иисусу, необыкновенно горячо любит его, и учитель отвечает такою же любовью; именно Иуда - главный апостол, ибо он выполняет задачу привести Христа на крест. Переосмыслил Иуду и Д. Мережковский в написанном в эмиграции «Иисусе Неизвестном» (1934): тут Иуда предстает, куда более близко к евангельскому преданию, фанатиком ветхозаветного понятия о ценностях, возмущенным, скажем, тем, что Мессию помазала блудница. На советской почве берет верх направление Л. Андреева, а не Д. Мережковского.
Тут выворачивание наизнанку евангельского мотива становится чем-то само собою разумеющимся. Д. Бедный в «Новом Завете без изъяна евангелиста Демьяна» (20-е гг. ХХ в.) довольно топорно утверждает приоритет отреченного текста: «И вот стало явным, что было тайно: / Сохранилось случайно / Средь пыльной пергаментной груды / «Евангелие от Иуды» < . .> / Нечто вроде дневника / Любимого Христова ученика».
В «Мастере и Маргарите» М. Булгакова (опубл. в 1966 г.) Иуда, примитивный жизнелюб в «новеньких желтых сандалиях», предает исключительно из корысти, не ведает угрызений совести и убит рукой возмущенного апостола Левия Матфея (уж непонятно, почему именно Матфея - Евангелие последнего, в отличие от, скажем, взволнованного текста Марка, написано в спокойном и уравновешенном духе).
В романе А.Н. и Б.Н. Стругацких «Отягощённые злом, или сорок лет спустя» (1988) евангельские события даны в подчеркнуто сниженном ключе, Христос трактуется как фанатик, надеющийся через собственную крестную смерть привлечь внимание к своей проповеди, а Иуда обрисован как «жалкий, слабоумный человек», который просто выполнил поручение за деньги; словом, в Иудею I в. перенесены типичные нравы и психологические стереотипы «совка». В рассказе Ю. Нагибина «Любимый ученик. Ночь на 14 нисана» (1991) воскресает, без особых изысков, гностическая трактовка Иуды как человека жертвенного; впрочем, Нагибин увлекается до такой степени, что ставит в финале Иуду выше самого Христа.
Советские ученые обычно истолковывали эти ситуации сообразно политической обстановке, тем самым вообще уводя читателя далеко в сторону. Так, исследовательница Л. Андреева Ю. Бабичева, выступившая в 1969 г. на страницах тогда еще боевито-атеистической «Науки и религии», отнесла замысел писателя на счет «столыпинской реакции», когда проблема предательства стала, дескать, злободневной в связи с массовым ренегатством во вчерашних революционеров [2].
Ныне место этой квазисоциологии заступает всеядное стремление все вспомнить и ничего не упустить. Так, работу россиянки С. Замлеловой [4], хотя и снабженную справочно-библиографическим аппаратом, надо признать изрядно путанной и псевдо-постмодернистской по своим установкам: автор его широко апеллирует к теологическим, философским, искусствоведческим и др. источникам, плывя по этому океану явно без руля и без ветрил.
При этом профессиональные литературоведы как подлинные «дети века сего» обычно полагают наиболее интересным и закономерным явлением субъективно-«современную» интерпретацию сакральной литературы, полагая, в духе философии Просвещения, современность некой высшей точкой прогрессаЗдесь игнорируется то, что Библия остается интертекстом нашей культуры, и никто из ее интерпретаторов, даже ранга Данте или Гете, не «потеснил» ее статуса.. постмодернистский богоборческий иуда
Свободная интерпретация Иуды в новой и новейшей художественной литературе однозначно трактуется ими как нечто значительное и чуть ли не превосходящее «однозначную» евангельскую трактовкуК этому присовокупляется и широко представленный - в частности, в интер-нете, - ряд разработок школьных уроков, авторы которых очень боятся, как бы «слож-ность и противоречивость» Иуды не осталась незамеченной юношеством.. При этом характерны туманность и обтекаемость, с помощью которой литературоведы пытаются завуалировать разрушительную роль подобных инициатив.
Так, «многогранность», приписываемая современными писателями Иуде, будто бы «подтверждает сложность и противоречивость евангельской загадки, ибо в новозаветных текстах ёмко выражена одна из основополагающих проблем индивидуального бытия, вступающего в антагонистические отношения с общечеловеческим идеалом» [6, с. 230]В другой своей работе исследователь бестрепетно уравнивает евангельскую сюжетную коллизию предательства и самоубийства Иуды с безбрежно «раскованны-ми» трактовками позднейших секуляризированных писателей (разочарование Иуды в Иисусе как в Мессии; ревность Иуды к Иисусу, «отбившему» у него Марию Маг-далину; «неблагодарность Иисуса», недооценившего любовь Иуды к нему; попытка художественной реализация каинитской концепции «предательство Иуды - реализация замысла самого Иисуса»; «Иуда как втайне самый любимый ученик Иисуса»; преда-тельство Иуды как провоцирование реакции учеников, якобы обязанных после этого выявить свое подлинное отношение к Иисусу; расчет Иуды заполучить после победы Иисуса власть и богатство; Иуда - жертвенная личность, без которой не состоялась бы мистерия Спасения) [5, с. 89].. Вторит А. Нямцу и О. Подлисецкая, попытавшаяся увязать в компаративистиче- скую парадигму совершенно разнородные вещи - известную повесть Л. Андреева и рассказ О. Кобылянской «Юда», написанный в совершенно ином ключе [8].
С другой стороны, встречается довольно странное желание и «канон» уважить, и его разрушителей не обидеть: «Писатели, обращаясь к новозаветному материалу, не ставят перед собой цели разрушить (снизить, принизить и т. п.) канон. Они используют новозаветные коллизии, ориентируясь на этику, психологию и эстетику принципиально нового мировоззрения, которое выдвинуло ХХ столетие» [1, с. 3].
Встречаются и более рискованные умопостроения. Так, в весьма характерной для сегодняшнего состояния умов статье А. Томоруг [9], опубликованной, к слову, на сайте, курируемом Русской Православной церковью и осененной изображениями ангелов, мы находим много ценного. В первую очередь, это обращение к полузабытым или вовсе забытым художественным текстам («Иуда Искариот» П. Попова и пр.).
Кроме того, автор (и с этим нельзя не согласиться) без возражений цитирует Д. Мережковского, который по поводу размышлений о «сложности» иудиной психики выразился однозначно: в этом евангельском персонаже запечатлена «проблема зла, поставленная так, как больше нигде и никогда в человечестве».
С другой стороны, автор статьи с не меньшим энтузиазмом цитирует и М. Горького, в общем-то, тоже державшегося мнения о недопустимости реабилитации предательства, но, понятно, мыслившего вовсе не в том ключе, что Мережковский.
Более того, в качестве методологического посыла в этой статье взята работа А. Нямцу, одного из самых активных приверженцев концепции «недопонятости» характера Иуды; в частности, почтительно цитируется мысль этого исследователя о некой «сложности и противоречивости евангельской загадки»; но какая, позвольте, в Евангелии загадка? Туман тут напустили исключительно равнодушные или враждебно настроенные к христианству позднейшие истолкователи.
Все это свидетельствует, увы, лишь о том, что для А. Томоруг, как и для многих других, на самом деле совершенно безразличны как аксиология христианства, так и панорама разброса ее литературно-критического истолкования.
Главное тут, похоже, механически собрать в рамках собственного текста все, что на данную тему когда-то писалось, и ничего не упустить. За всем этим стоит полная утрата чувства гносеологической необходимости такого понятия, как «истина», - в смысле соответствия рассуждения априорным принципам типа «категорического императива» и даже просто логической непротиворечивости. А ведь это лишь наиболее репрезентативные исследования среди разливанного моря однотипных им.
Никем не берется в расчет то обстоятельство, что это активное переистолкование Иуды определено не столько даже гностической традицией, сколько психологией Модерна, который, как справедливо заметил сегодняшний российский философ, утверждает, вопреки реальному положению вещей, концепцию «низменности» человеческой природы и стремится доказать, будто человек был таким всегда [7, с. 54].