Размещено на http: //www. allbest. ru/
"Историю я вижу в эсхатологической перспективе..." Н.А. Бердяев о советской России в поздний период творчества (1939-1948 гг.)
Л.А. Гаман
Аннотация
Рассматриваются представления русского религиозного мыслителя Н.А. Бердяева (1874-1948) о Советской России в поздний период творчества. Подчеркивается сложность предпринятого им анализа советской системы. Отмечается, что в качестве религиозного мыслителя, для которого было характерно эсхатологическое восприятие христианства, он положительно оценивал революцию 1917 г. и советское строительство, несмотря на многие негативные их стороны. Анализируются его представления о технической цивилизации и ее неоднозначном влиянии на современный мир, в том числе на Советскую Россию.
Ключевые слова: Советская Россия; революция; техническая цивилизация.
бердяев советский революция цивилизация
Annotatіon
Lidia A. Gaman, Seversk Technological Institute branch of National Research Nuclear University “MEPhi” (Seversk, Russian Federation) (Seversk, Russian Federation).
“I SEE HISTORY IN THE ESCHATOLOGICAL PERSPECTIVE...”:N.A. BERDYAEV ABOUT SOVIET
RUSSIA IN HIS LATE WORK PERIOD (1939-1948)
Keywords: Soviet Russia, revolution, technological civilization.
The aim of the article is to study Berdyaev's historical and religious views about Soviet Russia concerning his late work period. There is a modern researchers' interest in his oeuvre. The relevance of the subject is proved. The sources are analyzed, basis of which are Berdyaev's works, written in 1930-1940, as well as the thinker's ego-documents and his contemporaries. The peculiarities of Berdyaev's methodology being cross-disciplinary in character, within which the achievements of various social sciences and humanities were combined on the basis of mutual complementarity, are considered. The key significance for his religious symbolism methodology as a cognition method related to a Christian paradigm of history is pointed out. For Berdyaev's work the importance of the cultural and historical context peculiar to 1930-1940 is emphasized. The large-scale conflicts of the first half of the 20th century including two world wars and the Russia revolution of 1917 consolidated his view of the European civilization systemic crisis which he regarded not as a historical impasse, but as a growth crisis presumed finding ways to overcome it.
Following the eschatological understanding of Christianity, emphasizing the idea of transforming the world, associating the Russian idea with it, being a supporter of personalist socialism, Berdyaev offered his vision of the Soviet construction in the light of the Christian ideas complex with the dominant idea in the history orientation towards the formation of a new society. The complexity of his approach to Soviet Russia connected with his desire to take into account the world development trends in the 20th century, due to the technological civilization formation with its characteristic development of science and technology, mass production, mass society, the increasing state role, is emphasized. It is noted the significance of Berdyaev's ideas complex for his interpretation of various Soviet reality angles whether Soviet industrialization or Soviet etatism is. The positive and negative aspects of Soviet society identified by him are analysed, and his ideas of the dialectic unity is discussed. His thoughts about occurred revolution in Soviet Russia between 1930-1940 are considered. The consequences he touched upon both negative, especially repression, and positive, contributed to the normalization of the Soviet people lives, are covered. As proposed by Berdyaev, positive achievements of Soviet Russia promoted the growth of its international authority are noted. The negative significance for the post-war world of “block thinking” is pointed out. In his opinion, the main obstacle to the exposure of the Soviet system positive potential was the freedom repression in the USSR.
The conclusion about the content and relevance of the concept of the Russian revolution in 1917 and Berdyaev's Soviet history, despite the controversial type of his conclusions and assessments, is made.
Основная часть
Советский период является одним из наиболее сложных и трагичных этапов российской истории. Среди объяснительных версий революции 1917 г. и советского строительства в России важное место занимают концепции русских религиозных мыслителей первой волны эмиграции, получившие широкое признание на родине лишь в постсоветский период. Особо подчеркнем вклад выдающегося ученого и педагога, профессора Б.Г. Могильницкого, признанного лидера Томской историографической школы, в изучение богатейшего идейно-теоретического наследия русских религиозных эмигрантских авторов, начатое на рубеже 1980-1990-х гг.
В данной работе освещаются представления о Советской России Н.А. Бердяева (1874-1948) в поздний период его творчества, которые являются важной составной частью его богатейшего творческого наследия, продолжающего вызывать научный интерес российских и зарубежных исследователей вплоть до настоящего времени [1]. Представления этого религиозного мыслителя о Советской России отличаются семантической сложностью, дискуссионностью, отражают противоречивый характер советского строительства, обусловленный различными факторами, как эндогенными, так и международными по своему характеру. Их ведущая тональность определялась его настойчивым стремлением «встраивать» советский период истории в единый исторический процесс в режиме «долгого времени», что усложняло его концепцию советской истории и расширяло его исследовательские возможности. Современники Бердяева отмечали неоднозначный характер его взглядов на революцию 1917 г. и советское строительство, что отражено в работах Ф.А. Степуна [2], Г.П. Федотова [3, 4], М. Карповича [5], других авторов. До настоящего времени сохраняет актуальность монография Н. Полторацкого, в которой изложены представления мыслителя о российской истории в целом [6]. Среди современных исследователей вызывают интерес работы Б.Г. Могильницкого [7, 8],
А.А. Ермичева [9], О.В. Волкогоновой [10]. Автором данной статьи в ряде работ уделяется специальное внимание анализу представлений Бердяева о Русской революции 1917 г. и советской истории [11. С. 23129, 12].
В качестве основных источников для данной работы выступают произведения Бердяева, написанные им в 1930-1940-е гг., в том числе не публиковавшиеся ранее в России, ныне хранящиеся в фондах Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ). Важным источником также являются эгодокументы, принадлежавшие ему и его современникам, обращение к которым способствует углубленному пониманию отдельных аспектов его концепции революции 1917 г. и советского строительства, как и пониманию своеобразия эпохи, в которой ему довелось жить и творить.
Касаясь взглядов Бердяева позднего периода творчества, необходимо принимать во внимание культурноисторический и политический контекст конца 19301940-х гг., обусловленный целым рядом важных событий. Достаточно указать на Вторую мировую войну и вклад СССР в победу над фашистской Германией и ее союзниками, на начало холодной войны с сопутствующей ей гонкой вооружений и становление двуполярного мира со свойственным ему «блоковым мышлением». Важен и такой факт, как создание атомной бомбы, когда стало предельно ясно, что победителей в новой войне не будет, что заостряло проблему международной интеграции. Свою роль играла и напряженная атмосфера, характерная для российской эмигрантской среды в 1930-1940-е гг., обусловленная главным образом неоднозначностью интерпретаций и оценок революции 1917 г. в России и ее последствий. В такой непростой обстановке Бердяев, являвшийся сторонником персоналистического социализма, следуя эсхатологическому пониманию христианства, делая акцент на концепте преображения мира (что, по его убеждению, соответствовало русской идее), предложил свое видение советского строительства в свете комплекса христианских идей с доминирующей идеей направленности истории в сторону «преображения» общества и с учетом мировых тенденций развития. Комплекс этих его историко-религиозных представлений сохраняет свою научную ценность и актуальность, несмотря на полемический характер многих выводов и оценок.
В своем исследовании Советской России Бердяев опирался на междисциплинарную исследовательскую стратегию, сочетающую в себе достижения различных наук на основе принципа «взаимной дополнительности» [11. С. 24-41]. Одним из главных для него как христианского мыслителя являлся метод религиозного символизма [2. 132-147]. В соответствии с ним фундаментальным признавалось теоретическое положение о «двухуровневой» структуре истории, состоящей из уровня собственно исторического, пространственновременного, и метаисторического, коррелятивно связанных друг с другом. Подчеркивая богочеловеческую природу истории, Бердяев рассматривал обращение к комплексу христианских идей как способ углубленного изучения истории, позволявший находить новые грани и смысловые уровни исторических событий. Для понимания основной интенции его размышлений о советской истории существенным является его указание на то, что выявление негативных ее проявлений при всей своей важности не должно заслонять положительных ее сторон. «Вопрос совсем не в том, есть ли в Советской России много дурного, за что ее с большой легкостью могут обличать... писал он в 1946 г., а в том, что в ней нужно увидеть задатки развития к лучшей жизни, и что все нужно делать, чтобы помогать этому развитию» [13]. При этом Бердяев не ограничивался констатацией положительных или отрицательных сторон советской действительности, диалектическое единство которых он настойчиво подчеркивал. Свою версию Советской России он моделировал «на пересечении» ретроспективного анализа сюжетов российской истории, анализа настоящего и видения ее будущего с учетом вызовов современности. Такой подход позволял ему находить линии преемственности в развитии страны, культурно-историческую обусловленность многих явлений советской истории. С этой же целью он использовал в своем анализе сравнительно-исторический метод, сравнивая отдельные сюжеты российской истории и истории западных стран, в частности революцию 1917 г. в России и Французскую революцию, советскую индустриализацию и подобные процессы в Европе [12].
Русскую революцию 1917 г. наряду с Первой мировой войной Бердяев рассматривал как рубежное событие, открывавшее «новую историческую эру», отличительной чертой которой являлось формирование социального строя, противоположного, по его мнению, исчерпавшей себя капиталистической системе, базированной на принципах индивидуализма, частной собственности, конкуренции. Констатируя системный кризис европейской цивилизации, выразившийся в двух мировых войнах, революции 1917 г. в России, других масштабных конфликтах XX в., Бердяев был далек от мысли рассматривать его как некий исторический тупик. Напротив, по его убеждению, христианское человечество, следуя евангельскому Откровению, этому центральному факту истории, призвано было искать пути преодоления кризиса, перехода на качественно иной уровень развития. Эту глубоко религиозную исходную установку мыслителя очень точно выразил его современник: «Кризис был для него не явлением вырождения, а кризисом роста» [14. С. 141]. В свете поисков путей преодоления кризиса он, независимо от политической конъюнктуры, положительно оценивал «смелый опыт» русского народа по построению социалистического общества. Самую возможность социалистического строительства, начатого Россией, он связывал с ее «антибуржуазным и антикапиталистическим характером», сформировавшимся исторически, с особенностями российского менталитета [15]. Выражая свое отношение к самой сути советского строительства, он отмечал: «Вопрос тут не в эксцессах, которые, конечно, подлежат нравственному осуждению, а в самом социальном перевороте, который хочет уничтожить эксплуатацию человека человеком» [13]. Не сомневаясь в принадлежности христианскому периоду истории «опыта русского коммунизма», который «ставит перед христианством новые задачи» [16. С. 194], Бердяев акцентировал внимание на положительных сторонах пореволюционного строительства, значимых в режиме «долгого времени», в перспективе формирования в мировом масштабе «нового общества», религиозного в своей основе.
Необходимость формирования такого общества являлась для него очевидной и в связи с основными тенденциями развития индустриального общества с его массовым производством, активизацией широких народных масс и массовой культурой. «Современный мир требует большей социальной справедливости, отмечал он в своем докладе на международной встрече в Женеве в 1947 г., он идет к социальной организации общества, употребляя эти слова в широком смысле. Этого требует самый процесс индустриального развития... В нынешней своей стадии индустриальный капитализм перестал быть либеральным и индивидуальным. Он принял коллективные формы. Старый мир был несправедлив, и это одна из причин его гибели. В стремлении к большей социальной справедливости правда современного движения общества» [17. Л. 16]. В соответствии со своим пониманием «миссии русского народа в мире» [18. Л. 8; 19. С. 275] он отводил лидирующую роль России в формировании нового общества, основу которого должно было составлять признание высшей ценности человеческой личности. В этой части размышлений Бердяева отчетливо просматривается его стремление учесть сложную диалектику глобального и национального в историческом процессе.
Констатируя неизбежность перехода к новому этапу исторического развития, высоко оценивая начатый русским народом «необычайно смелый опыт» построения более справедливого социального строя [19], Бердяев в то же время критически воспринимал многие стороны советского политического режима с характерными для него насильственными методами воздействия на общество и репрессированием свободы. Предельно полно он выразил свое отношение к нему в одном из писем в 1946 г.: «Отношение к советской власти не может не быть двойственным. Она делает много дурного, и непосредственно у меня к ней нет никакой симпатии. Но она является единственной исторической властью, принужденной защищать Россию перед лицом мира» [20. С. 263]. По его убеждению, систематическое ущемление и подавление свободы в стране являлось основным препятствием для раскрытия положительного потенциала советской системы, определяло многие ее негативные стороны, способствовало формированию «тяжелой моральной атмосферы» в стране. Касаясь этой сложной проблемы, он писал в июле 1945 г.: «Если Сов. Россия (так в тексте. Л.Г.) хочет создать новую жизнь, а я хочу верить, что она хочет, то она должна поставить во главу угла достоинство и ценность человеческой личности, чего мы нигде не видим...» [21. Л. 15]. Не случайно свою последнюю книгу «Царство духа и царство Кесаря» Бердяев написал, как отмечает Степун, протестуя против ущемлений свободы в Советской России [2. С. 124]. В этой связи показательно внимание мыслителя к специфике советской морали, многое объясняющей в пространстве коммуникации Советской России. Ее ядро составлял моральный релятивизм, связанный с коммунистической идеологией, способствовавший грубым нарушениям естественных прав и свобод человека в стране. Моральный релятивизм, отрицающий универсальную мораль, полагал Бердяев, лежал также в основе внешней политики советского государства, что особенно отчетливо проявилось накануне Второй мировой войны. «Отрицание универсальной морали, объединяющей все человечество, писал он в 1940 г., ведет коммунизм к оправданию всех средств борьбы для достижения ими своих целей» [22. Л. 16-17]. Одновременно с тем, отмечал он, советская мораль парадоксальным образом задавала и высокие стандарты социального поведения советских граждан [15, 23].
На рубеже 1930-1940-х гг. Бердяев, подобно другим эмигрантским авторам, например Федотову [11. С. 201], усмотрел признаки завершения революции в России и начала «контрреволюции». «Многих удивляют, писал он в 1940 г. изменения, происходящие в Советской России. Между тем как в этих изменениях есть типические черты конца революций. В известном смысле можно сказать, что в стране советов происходит контр-революция (так в тексте. Л.Г.), и она делается теми же силами, которые делали революцию. Во всяком случае революция кончена, нет более ее стихии и пафоса» [18. Л. 3]. При сохранении марксистской символики и риторики, подчеркивал он, в стране происходили глубокие изменения, свидетельствовавшие о преодолении революции, что нашло свое символическое трагическое выражение в развязывании террора против самих творцов революции. «Такова фальшь и ложь московского процесса, негодовал Бердяев, неслыханного в своей низости. Правящий слой отвратительно разделался со старыми коммунистами. Троцкий, который остался верен интернациональному революционному коммунизму, объявляется контр-революционером (так в тексте. Л.Г.), фашистом, агентом Гестапо, защитником капитализма. Без этой лжи и этой расправы совсем нельзя сохранить старые символы марксизма и коммунизма, остались бы люди, которые могут изобличать совершающуюся комедию» [Там же. Л. 4-5]. Важными показателями «контр-революции» в России для Бердяева также стали появление новых форм социального неравенства, зарождение «новой буржуазии», а также непрерывно возраставшая милитаризация страны в национальных интересах, а не в интересах мировой революции [Там же. Л. 6]. Убедительным аргументом в пользу преодоления революции в Советской России для Бердяева выступали также такие положительные изменения, происходившие в Советской России в 1930-1940-е гг., как сокращение гонений на религию и возврат к целому ряду консервативных по своей природе ценностей: патриотизму, семье, личной собственности. Можно предположить, что одним из источников информации о происходивших в пореволюционный период сдвигах в повседневной жизни советского человека для Бердяева стали письма Е. Герцык [24] , часть из которых была опубликована под названием «Письма оттуда» в нескольких номерах эмигрантского журнала «Современные записки», о которых он упоминает в своей философской автобиографии [25. С. 153]. Большое положительное значение он видел в советском неогуманизме, симптомы которого наметились в 1930-е гг., находил положительные стороны советской трудовой этики, связанной с принципом социального служения [18. Л. 8-9], а по окончании Второй мировой войны указывал на провозглашение в Советской России «права на труд, права на отдых, права на образование» [26].