Исследователи рассматривают целый ряд вопросов истории русской журналистики в европейском и общемировом контексте, ищут общие закономерности в развитии СМИ, сравнивают русский опыт с западным (с английским, германским, итальянским, американским и пр.). В этой связи предстает, например, такая тема, как пресса и парламентаризм, их сосуществование и взаимное влияние ^yley, 1968].
В целом учеными выделяются следующие периоды: начало русской журналистики; XVIII в.; журналистика XIX в.; журналистика начала XX века (или журналистика “последнего периода Российской Империи”). Вообще же дооктябрьскую журналистику исследователи часто называют “журналистикой Имперской России”. В рамках XIX в. зарубежные коллеги, в частности, наметили такие аспекты: “эра романтизма” (Н.А. Полевой, “Московский телеграф”) [Rzadkievicz, 1987] Кстати, названная особенность журнала и его значение в те годы у А.В. Западова [Западов, 1973] охарактеризованы так: «Постоянным литературным направлением “Московского телеграфа” был романтизм. Романтическое искусство настойчиво защищалось в “Московском телеграфе” в статьях Николая Полевого, его брата Ксенофонта, А. Бестужева-Марлинского и др.» [там же, с. 186]; «“Московский те-леграф” вошел в историю русской журналистики как издание антидворянское, а Н. Полевой -- как защитник прав “среднего сословия” и нарождающейся русской буржуазии» [там же, с. 187].; “новый журнализм” (1832--1848) [Ruud, 1982, p. 67], появление “европейской прессы” [ibid, p. 181], царствование Александра II и реформы [Pogorelskin, 1987], последние годы административной системы (1889--1906) -- т.е. период перед объявлением свободы печати [Ruud, 1982, p. 207]. Разумеется, это лишь “центры” исследовательских интересов в связи с широкой палитрой вопросов -- от цензуры до характеристики отдельных изданий, однако их выявление тяготеет к выделенным нашими историками печати закономерностям развития отечественной прессы и связанным с ними этапами.
Остановимся подробнее на наиболее крупных работах исследователей, постоянно занимающихся вопросами истории русской дооктябрьской журналистики, -- Ч. Рууда и Дж. Брукса. Эти работы связаны с глобальными темами и периодами в жизни русской печати.
Во введении в свою книгу “Воюющие слова...” (“Fighting Words...”) Ч. Рууд пишет, что эта работа, во-первых, о цензуре как борьбе правительства против объективного слова, во-вторых, о журналистах и издателях, боровшихся против цензуры как проявления власти самодержавия (autocracy). Книга посвящена цензуре и “неофициальной” (unofficial) В нашем понимании скорее “частной”. прессе как целым институтам и потому не затрагивает деталей (отдельных журналистов, администраторов, цензоров и т.д.).
“Цензура” -- само это слово, замечает Ч. Рууд, рождало всплеск эмоций, поэтому в 1865 г. появляется новое название: “Главное управление по делам печати” (Chief Administration for Press Affairs) [Ruud, 1982, p. 3].
Цензура, -- продолжает автор, -- тесно связана с общей политикой государства. Поэтому становится необходимым оценить, почему и как императорское правительство меняло свою политику и делало это по европейскому образцу (“...why and how the imperial government changed its politics and did so in the European pattern”).
Ч. Рууд делает важное наблюдение -- само развитие прессы, на его взгляд, достаточно независимо от императорской политики (даже в случаях столь консервативных, как правление Николая I и Александра III): “Я объясняю эти шаги на протяжении века и то, каким образом печатное дело ухитрилось их совершить. Я показываю, что в начале двадцатого века литературные работники и издатели играли ведущую роль по отношению к аудитории, которая -- хотя и весьма немногочисленная по европейским меркам -- обеспечивала им значительную независимость от государства” I explain the strides throughout the century and why the publishing industry managed to take them. I show that by the early twentieth century Russian writers and publishers commanded an audience which, though small by European standards, ensured them a strong measure of independence from the state”..
Эпоха предварительной цензуры (preliminary censorship), рассмотренная в этой книге, как пишет Рууд, -- необходимый этап и в других европейских странах, покончивших с ней на разных отрезках истории (Англия -- в 1695; Франция -- в 1789 и еще раз в 1814-м; Пруссия -- в 1850-м, а Германская Империя -- в 1874 г.). Очередь России подошла в 1905--1906 гг., после того как на 40 лет ранее были упрощены правила (применение) предварительной цензуры.
Окончание эпохи предварительной цензуры всякий раз означало то, что в XIX в. понималось как “свобода печати”, т.е. право частных лиц публиковать то, что они желают, будучи ответственными перед законом и судом, но без предварительного чтения и одобрения цензорами. В этой связи Ч. Рууд приходит к существенному и актуальному выводу: невзирая на конституционные гарантии свободы печати, государство никогда полностью не отменяло контроль за прессой (“No government, however, abandoned all administrative controls over the printed word, even when its state constitution provided for a free press”) [ibid., p. 4--7].
Воспроизведение и анализ цензурной истории позволяет автору подойти к ряду положений, связанных с историей журналистских процессов. Так, упрочение позиций прессы и ускорение ее развития он связывает как с внедрением в практику судебной системы, так и с развитием технической стороны журнализма, накоплением редакционного опыта и выходом прессы России на широкую аудиторию. При этом успешные издатели, сосредоточив управление своими издательскими предприятиями преимущественно в собственных руках, пользуясь результатами реформы 1865 г., чувствовали себя достаточно свободно на фоне тогдашних форм административного контроля над печатным словом. Эту мысль Ч. Рууд развивает и дальше, уже в разделе “Самодержавие и пресса: исторический конфликт” (Autocracy and the Press: the Historic Conflict), где приводит в качестве примера успех Сытина: «Сытин, наиболее успешный издатель, приобрел довольно радикальный имидж, будучи поборником не правительственных, а читательских интересов. Его огромные финансовые ресурсы помогли ему с легкостью справиться с несколькими официальными ограничениями, с которыми ему довелось столкнуться, и превратить “Русское слово” в самую распространенную и лучшую ежедневную газету России в первые годы XX века” championing his readers, not the government. Sytin's vast financial resources enabled him to deal easily with the few official restrictions he met and to make his “Russian Word” the largest and best daily in Russia in the first years of XX. [ibid., p. 232]. журналистика пресса власть общество
Вообще, саму реформу 1865 г. Рууд склонен рассматривать как конкретную -- для данного периода -- форму проведения гораздо более глобальной, протяженной во времени политики. Импульс был задан, когда в 1865 г. «как никогда раньше, “опасные” слова могли уже вполне легально дойти до русской публики» (As never before, “dangerous” words could legally reach the Russian public) [ibid., p. 228]. Избранная линия просматривается вплоть до начала XX в. -- до революционных дней 1905 г. Рууд сравнивает значение Союза издателей в 1905 г. с ролью республиканских редакторов Парижа в 1848-м; вызов деятелей печати к премьеру С.Ю. Витте дополнительно поднял их авторитет, своим участием Витте как бы дал им еще большую власть.
“Европейский контекст” анализа русских явлений дополняет известную отечественным историкам печати картину выразительными штрихами: “Правительство проделало долгий путь к европеизации отношений с печатью, которая развивалась, следуя за западными образцами”, -- пишет Рууд. Однако на этом пути оно “оказалось далеко от воплощения на практике принципов реформы 1865 г. и тем самым само же способствовало росту оппозиции” во 2-й половине XIX -- начале XX в. В результате “императорское правительство оказалось лицом к лицу с прессой, которую нельзя было уже удержать от констатации признаков близкого конца самодержавного режима” The government had done a long way towards western practices in dealing with an institution -- the press -- that had developed by copying western precedents”; “...The government fell far short in implementing the principles of the reform of 1865, and thereby itself contributed to the growth of opposition”; “...The Imperial Government faced a <...> press that could not be stopped from exposing the shortcomings of the autocracy”. [ibid., p. 227].
Автор отмечает, что императорское правительство впервые разрешило частную журналистику лишь в конце 1700-х гг., намного позже того, как подобное произошло на Западе. Как известно, эта журналистика еще не окупалась. Только во 2-й четверти XIX в., пишет Рууд, все еще будучи под жесткой “опекой” государства, редакторы и издатели смогли распространять свою продукцию в количестве, достаточном для коммерческого развития [ibid., p. 227]. Позже, при Александре II, развивается новый признак самостоятельности: журналисты начали писать о правительственных распоряжениях с независимой точки зрения.
Все это развитие происходило на фоне серьезных противоречий: “нигде, кроме как в России, положение современной журналистики не контрастировало столь ярко с системой абсолютистского контроля” (“At the same time, nowhere more than in Russia did modern journalism stand in such sharp contrast to a system of outmoded absolutistic controls”) [ibid., p. 228]. И понимание, и оценку подобной ситуации пресса несла в публику, в аудиторию.
Ч. Рууд выделяет еще одно актуальное обстоятельство в контексте истории цензуры -- назовем его “развитие гласности”. Автор прослеживает такую тенденцию: движение цензурной политики от конфиденциальности к публичности. Вплоть до 1865 г. решения, которые выносил цензор, были закрытыми для публики. Реформа же потребовала не только чтобы цензор изложил причины, по которым он находит необходимым вынести предостережение для публикации, но и чтобы это предостережение было опубликовано в периодическом издании (“The reform in 1865 required not only that the censor state his reasons for warning a publication but also that the periodical publish that statement of warning”) [ibid.]. Сохранение же административных мер возбуждало недовольство как издателей, так и аудитории.
Историк подчеркивает значение ряда функций прессы, и в первую очередь политической, напоминая в этой связи о западных революциях. Рууд приводит известное мнение реакционера Шишкова, его “железный устав” (“cast-iron statute”) 1826 г., согласно которому только слова как таковые уже способны ниспровергнуть существующий порядок [ibid., p. 229].
Самодержавие к 1905 г. оказалось в невыгодной ситуации. Последняя объективно подталкивала людей к критической мысли, самодержавие же как раз опасалось этого. Ч. Рууд отмечает некоторые особенности в сфере идейного влияния в русском обществе той эпохи. С его точки зрения (и она в целом совпадает с мнением отечественных историков), “самодержавие к этому моменту знало, что оно лишилось преданности со стороны интеллигенции; уделяя большое внимание сохранению лояльности масс, оно страшилось будущих потерь в открытой схватке идей” (“The autocracy by that time knew it had lost the allegiance of the intelligentsia; intent on keeping the masses loyal, it feared further loses in an open contest of ideas”) [ibid.].
Диалектика противостояния властей и оппозиционной прессы в 1905 г. предстала следующим образом: единственная защита правительства от действий оппозиционной печати -- правовая основа. Рууд пишет об этом так: “Ни Витте, ни правительство не видели теперь альтернативы судебной системе как последней линии обороны от печатного слова. Чтобы восстановить порядок, у правительства не было иного выбора, кроме как даровать свободу печати, обещанную ровно четырьмя десятилетиями ранее -- Законом о печати 1865 г. Совсем как и правительства стран Запада в предшествующие годы, самодержавие в конце концов постановило, что пресса должна стать свободным институтом, ответственным лишь перед судом, -- именно потому, что иные меры уже не работали” Neither Witte nor the government saw any alternative to using the court system as the last line of defense against the printed word. To restore order, the government had no choice but to grant to the press the freedom promised exactly four decades before in the Statute of 1865. Not unlike governments in the West in earlier years, the autocracy at last conceded that that the press should become a free institution, responsible to courts alone, precisely because available alternate measures no longer worked”. [ibid., p. 234].
И здесь мы снова оказываемся перед выводами об известной независимости журналистского процесса от самодержавной политики. Причем Рууд подходит к проблеме весьма дифференцированно, выделяя интересующую его тенденцию в общем контексте состояния печати исследуемой эпохи. Он обращает внимание, например, на то, что в 1865 г. газеты были “свободнее” журналов: кары были направлены главным образом против таких лучших представителей периодики, как журналы (а не газеты). (Неслучайно история русской журналистики всегда выделяла ведущую идейную линию журналов XIX века.) По мнению автора, “отвлекая” внимание цензуры на себя, журналы таким образом “помогли” развиваться газетной прессе.
Рууд характеризует состояние и процессы в газетной печати и ее аудиторию этого времени, выделяя важные тенденции: «Издатели также учились удовлетворять вкусам растущей аудитории в развивающихся регионах с городским населением на территории Европейской России: с помощью новостей, комментариев, иллюстраций и объявлений -- гораздо менее тенденциозной “пищи”, чем предлагали ежемесячные журналы» (“Publishers also learned to please the tastes of expanding readerships in the growing urban areas in European Russia through news, comment, pictures and advertisements -- far less tendentious fare than the monthly journals offered”) [ibid., p. 232]. Результатами такого направления в газетном издательстве становится известная экономическая независимость. Финансовая же независимость влечет и независимость от администрации в целом. Одним из лучших примеров для Рууда является деятельность Ивана Сытина и его “Русского слова”, о чем уже говорилось. Таким образом, журнальная идейность и газетная независимость -- две взаимодополняющие ценности, с которыми Рууд, в частности, связывает постоянный рост авторитета прессы в дооктябрьской России -- с XVIII по XX в.: “Меры, предпринимаемые правительством в целях контроля за деятельностью печати на протяжении предшествующих 125 лет, во многом изменились, но многое изменилось также и в отношении реальных возможностей журналистов и частной прессы.
Новиков при Екатерине II, Лабзин при Александре I, Булгарин при Николае I, Чернышевский при Александре II, Грановский при Александре III и Дорошевич при Николае II -- все свидетельствовало о растущем авторитете и влиянии русских журналистов на протяжении периода, который рассматривается в нашем исследовании” Much had changed in the measures used by the government in the previous 125 years to control the printed word, much had also changed in the real power ofjournalists and of the private press: Novikov under Catherine II, Labzin under Alexander I, Bulgarin under Nicolas I, Chernyshevsky under Alexander II, Gradovsky under Alexander III, and Doroshevich under Nicolas II all attest to the rising authority and influence of Russian journalists during the period covered by this study”. [ibid., p. 233].