УДК 17; 298.9
Новосибирский государственный архитектурно-строительный университет
ИСТОРИОСОФСКИЕ АСПЕКТЫ РАДИКАЛЬНОГО ЭТОСА НЕОЯЗЫЧЕСТВА
Сергей Иванович Чудинов
Неоязычество в России, состоящее из широкого спектра разнородных течений (от умереннорадикального мистического до экстремистского политизированного толка), представляет собой слабо интегрированное и принципиально идейно плюралистичное явление интеллектуального и контркультурного порядка, которое занимает все более значимый сегмент в маргинальном пространстве современного социума и культуры. Последнее время пропаганда неоязыческих трактовок истории в стиле «новой хронологии», смысла родовых ценностей архаичного общества и национального духа русского народа приобретает более распространенный и привлекательный по форме (популярные видеофильмы и пр.) характер. В свою очередь, светский антиклерикализм и массовое сознание в антихристианской полемике все заметней неосознанно оперируют нравственными категориями и аргументами, принадлежащими неоязыческому дискурсу. Неоязычество часто смыкается с националистическими движениями (поскольку строит свою идеологию на своеобразно интерпретируемой этничности) и часто оценивается учеными как вариант радикального или экстремистского национализма. Нет никакого сомнения, что общие константы этоса, которые заложены в духовном фундаменте движения за возрождение дохристианских ценностей в любой из его идеологических вариаций, выражают принцип морального радикализма и духовной оппозиционности, причем не столько в смысле оппозиции политическому режиму или исторически сложившемуся социальному устройству, сколько в значении более глубокого экзистенциального отказа от социокультурных и духовных реалий современного социума и его идеально-нормативной сферы. Последняя представлена в виде иерархии духовнонравственных и культурных ценностей, заданных многовековой национально-исторической традицией. Этот характер неоязыческого этоса замечается даже в том факте, что при создании собственной доктрины идеологи «родноверия» занимаются столько же реконструкцией древних мифологических представлений славян (ариев), сколько опровержением христианства как лжеучения и «троянского коня» в русской культуре. Радикальный этос - общая духовная основа для всего неоязыческого движения в целом. В более политизированных и воинственных по духу течениях он перерастает в настоящий идеологический экстремизм.
Проблема радикального этоса неоязычества многопланова и вряд ли может быть раскрыта подробно в рамках одной скромной статьи. Поэтому нам бы хотелось обратить внимание лишь на один аспект проблемы - историософскую интерпретацию национальной истории, развертывающуюся в рамках феноменологических координат неоязыческого этоса. В данном разрезе проблематики радикального этоса вычленяется несколько важных тем, структурирующих неоязыческий дискурс и мировоззренческий «универсум», - русская идея, понимание традиции, определение роли религиозного начала в историческом и социокультурном процессах. Попробуем развернуть клубок этих вопросов для лучшего понимания феноменологических оснований метафизического протеста современного городского почитателя родовых богов.
Национальная идея - одна из центральных тем неоязыческого дискурса, иногда становящаяся предметом целенаправленного теоретического анализа, но чаще лишь подразумеваемая как исходная для смысложизненных и историософских поисков экзистенциальная проблема. Методы теоретической рефлексии над этой темой у адептов неоязыческих течений значительно отличаются от научно-гуманитарного и философского обоснования самобытности национальной жизни и судьбы родного Отечества. Связано это не только с научным или, точнее, квазинаучным дилетантизмом, но также и с характером явных или подспудных этических оценок социальной и исторической действительности, выдающим отчетливую моралистическую тенденциозность.
Если мы обратимся к классикам русской философии, которые положили начало фундаментальной философской рефлексии на тему русской идеи (В. С. Соловьев, Н. А. Бердяев, Л. П. Карсавин, И. А. Ильин и др.), мы заметим, что все они пытаются интуитивно в целостном предметном созерцании увидеть и описать своеобразие коллективной народной души, имеющей преломление в оригинальных началах культуры (формах культа, искусстве, морали, права), национальной психологии и национальном характере, а также определить духовное предназначение русского народа и его связь с исторической судьбой. В качестве аксиомы здесь принимается целостность исторической ткани, несмотря на все взлеты и падения, радикальные разрывы в традиции и возвращения к ней, в которой соборная душа народа свершает свои интенции и волевые акты. Русская идея выросла из сотериологических исканий русской философии, сочетавшей в себе как опыт православной духовности, так и некоторую степень свободомыслия в отношении церковного учения о спасении: «…Это идея о том, как сохранить, преобразить и спасти Россию и русского человека» [3, с. 57] При этом русская национальная идея изначально была чужда какому-либо национализму, поскольку ее экзистенциальным корнем было стремление обретения пути преодоления смерти в самом широком смысле (как гибели личности, народа и человечества), что делает ее не просто решением социальных и духовных проблем отдельного народа, но универсальной идеей «о сохранении, преображении и спасении человека вообще» с перспективы русской ментальности и духовности [Там же].
Для теоретиков неоязычества русская идея, скорее, идеологема, которую следует наиболее верно рационально-логически сформулировать и предложить в качестве основы, «нового закона» для «новой эпохи», способного вновь объединить духовно и нравственно распавшийся русский народ. Вся эта интеллектуальная процедура выдается как теоретическая экспликация первоначального образа национального духа, очищенного от всех позднейших культурных и идеологических наслоений. Сотериология неоязычества не имеет того универсального характера, который присущ традиции русской религиозной философии. Спасение народа и человека здесь видится в целенаправленной этнической самоизоляции, отказа от любых духовных ценностей, которые могут быть определены как универсальные и «космополитические». Апелляция к «этнографическому периоду» культуры (Н. Я. Данилевский), наиболее архаичному ее пласту, теряющемуся в веках и тысячелетиях формирования праславянского племени, считается вполне оправданной в перспективе углубляющегося кризиса цивилизации. Можно подумать, что эту попытку выявления неких исконных, еще «неискаженных» начал русской культуры следовало бы классифицировать в качестве разновидности идейного фундаментализма. Но это фундаментализм только кажущийся. Указанный своеобразный «фундаментализм» не сопряжен ни с ретроградским консерватизмом, цепляющемся за отжившие формы при утере духа национальной культуры, ни со здоровым и гибким традиционалистским мироощущением, для которого ценна своя традиция как хранитель и транслятор родных, имманентных духу своего народа ценностей, нравов, идеалов, обычаев. Он устремлен к культурной основе, сохранившейся лишь в виде развалин бессистемного исторического и этнографического материала, которые волюнтаристски собираются в относительно непротиворечивый искомый образ.
Для живой традиции необходим активный субъект, сохраняющий ее и ретранслирующий из поколения в поколение. Каков же субъект русской истории, носитель национального духа в мировосприятии новых язычников? Субъект представляется затерянным в исторической действительности, утерявшим подлинность социально-исторического бытия. Народная стихия, самоорганизующаяся сила социальной жизни (светлое и подлинное начало исторического бытия) воспринимается захваченной в тиски политической власти (этнокультурно чуждое и репрессивное начало), задушенной институционально и идеологически. Вся история русского народа с определенной временной точки в далеком прошлом (Крещения Руси) есть череда ошибок и падений, и, что важнее, есть объект манипуляции. Ключевой в этой своеобразной герменевтике истории выступает мифологема о Владимире Святославовиче, который из святого равноапостольного князя превращается в изгоя-полукровку и предателя собственного этноса. В русле этой мифологемы сложилась конспирологическая версия реформы языческой обрядности и централизации пантеона князем до принятия крещения как целенаправленного извращения гуманного духа языческой религиозности и первого, подготовительного этапа идеологического переворота в сознании народных масс (см., к примеру, [1]).
Такое миросозерцание можно назвать историософским гностицизмом, поскольку народный дух воспринимается как заключенный в оковы ложной исторической судьбы, навязанной могущественными социальными силами с враждебной волей. Причем такое смешение тотально. Это - не просто доминирование этнически чуждой политической элиты над народом страны, не внешнее завоевание, при котором возможна ассимиляция самих завоевателей. Это - захват самого духа и ценностного ядра культуры. Выход из данной ситуации видится в бескомпромиссном нравственном отрицании исторической традиции в сторону возрождения примордиального состояния народа. Так происходит конструирование нового мифа об изначальной расово-антропологической сущности и историческом предназначении русского народа. Миф этот имеет различные вариации, но, так или иначе, облечен в форму славяно-арийской мифологемы. Таким образом, русская идея из национально-культурной, возвышающейся до всечеловеческой сотериологической идеи, превращается в идею этническую. Следствием этого становится формирование этноцентрического этоса, который призван создать новое значение «русскости», сводящееся к расово-племенным антропологическим и этнографическим признакам. «Националистический» - не точный предикат для смысловой фиксации характера такого этоса, поскольку, отрицая модернистскую цивилизацию и ее последствия в виде унифицированного государственно-гражданского порядка, технократизма и утилитарной системы ценностей, многие идеологи неоязычества часто отказывают в праве на объективное существование концепту нации. Другие используют его, но наполняют, скорее, дорефлексивным этническим значением. неоязыческий этос радикализм нигилистический
Если народ на столь длительный период обрел ложные формы исторического и социального бытия, возникает вопрос, возможно ли такое средство, способное сковать на многие века самобытную волю народа? Ответом на этот вопрос будет рассмотрение проблемы роли религиозного начала в историософии неоязычества.
Религия, по мнению неоязычников, - это одновременно и средство освобождения, и средство закабаления.
История русского народа и Государства Российского интерпретируется неоязычниками в свете гносеологического скептицизма и априорной аксиологической установки, нацеленной на коренную переоценку роли христианской духовности и Православной Церкви в истории и развитии русской культуры. Что касается гносеологического аспекта, известная историческая реальность не воспринимается в качестве объективной действительности, частично реконструируемой по эмпирическим свидетельствам в соединении с интерпретативным теоретическим компонентом. Более чем тысячелетний период русской истории оценивается как тотально фальсифицированный. Фальсифицирована не только историко-научная реконструкция исторического бытия (в отношении к академической традиции царит тотальный скептицизм и попытка пересмотра всей истории), но фальсифицировано само это бытие с внедрением в него чуждых культурных начал. Христианство оценивается конспирологически как проект идеологического и духовного порабощения славянорусских народностей Древней Руси. Согласно историософии неоязычества, в истории столкнулись два религиозных духа, стоящих за социальными силами свободного существования народа или его порабощения. Семитическая религиозность получила свое воплощение в иудаизме, христианстве и, позднее, исламе. Славяно-арийская религиозность легла в основу множества культур индоевропейских языческих народов - славян, индусов, персов, греков и римлян и т.д. Если славяно-арийская религиозность ориентирована на замкнутые этнокультурные сообщества народов, семитическая религиозность имеет экспансивный характер, стремится к агрессивному подчинению своему духу других культур и народов. Далее, что не менее важно, христианство воспринимается как космополитическая доктрина в сравнении с мировоззрением языческим, которое всегда привязано к конкретной этнокультурной общности и выражает ее ментальность. Спасение от наступающих угроз глобализма и всемирного экологического дисбаланса, которые в действительности стали реальностью после разрыва западно-христианской цивилизации с ориентацией на трансцендентные ценности в пользу имманентных, в неоязычестве видится в отказе от универсальных ценностей христианства и каких-либо других мировых религий и попытке воссоздания замкнутой «родовой» модели общества, что на деле представляет собой следование постмодернистской установке децентрализации и спонтанной фрагментации единой национальной культуры, раздробление ее на отдельные субкультурные сегменты и эклектические мировоззренческие проекты.
Интерпретация национальной истории неоязычеством далека даже от самой критично настроенной и проникнутой духом крайнего скептицизма научной методологии. Нравственная оценка здесь первична по отношению к объективной реконструкции исторического процесса. Романтизация архаики времен первопредков своего народа (и шире - славяно-арийской расы) при отвержении более чем тысячелетней традиционной культуры и духовности русского народа есть не что иное, как новый нигилизм.
Миросозерцание неоязыческого движения в современной России компаративно сопоставимо с революционно-народническим духом леворадикальной интеллигенции пореформенного и предреволюционного времени. Более того, оно связано с последним историко-генетически. Об этом свидетельствует наследование ряда феноменологических эмоционально-заряженных концептов, таких, как «государство» (политическая власть), которое воспринимается в качестве экзистенциально чуждой силы, «царства зверя», «народ» в виде пассивного объекта идеологических манипуляций (как со стороны врага-власти, так и собственной - хоть и в завуалированной форме), социальной жертвы с «рабской психологией» [4, с. 129-131].
Субъектом идеологического конструирования системы мировоззрения, несущего метафизический переворот, вновь выступает та же социальная сила - секулярная интеллигенция с радикализированным миросозерцанием. На этот раз она обращается к обществу с проповедью, облеченной в архаические и внешне религиозные формы. Отечественные социологи давно зафиксировали факт преимущественно интеллигентского и городского характера неоязыческого движения: «Не секрет, что уже сегодня во многих регионах Евразии большинство языческих общин составляет так называемая городская интеллигенция, - люди, как правило, оторванные от какой бы то ни было исторической религиозной традиции» [2, с. 302]. Не скрывают этого и сами адепты неоязычества. Скажем, весьма показательно определяет ближайшую задачу движения один из его идеологов: «Большинство современных русских язычников - люди городского проживания и культуры. Но надо попытаться создать хотя бы одну языческую деревню» [6]!
Экзистенциальная оторванность, отколотость от общенациональной жизни и народного бытия не менее явно, чем у народников ощущается во всей палитре феноменологических реакций и оценок новых язычников. Но механизм компенсации этого экзистенциального переживания избирается совершенно иной, что связано как с изменившимися политическими (либеральная идеология и парламентская демократия с российской спецификой), так и социокультурными условиями (аномичное состояние общественных нравов, дезинтеграция социальных связей, поглощенность социума потребительской культурой). Неоязычество - это новая попытка исхода в «народ», но только не в исторически наличный социум, а в мысленно формируемый гипостазированный образ «славного прошлого» этого социума. Исход не реально-исторический, но метафизический, равный духовному и нравственному эскапизму.