Автор обращает внимание на индивидуальную манеру поведения героя: Суворов иронизирует, ерничает, если разговор или ситуация его раздражают: Недорубленный лес опять вырастает: надобно дорубить... Ох!; У Фортуны голова стриженая, только на лбу длинный хохол [Там же]. Полевой подчеркивает, что ничто человеческое полководцу не чуждо: перед работой над тактикой сражения Суворов подходит к шкафчику и выпивает, видимо, традиционною рюмку: -- Ну, боже тебя благослови! -- Суворов перекрестил офицера, подошел к маленькому шкафчику, вынул бутылочку, маленькую рюмку, налил, выпил и сел писать [Там же].
Однако облик Суворова перед сражением преображается. Идея простоты персонажа соединяется с пафосом беззаветного служения Отчизне, правительнице и Церкви: Вид Суворова был прост, добр, ласков. Он пошел по рядам, называл по именам многих, наконец, громко воскликнул:
-- Умирай за дом богородицы, дети! За матушку-царицу, за просветлевший дом. -- Слезы блеснули в глазах его... -- Церковь бога молит..., а кто остался жив, тому честь и слава! [Там же, с. 457].
Простота, чистота помыслов, патриотизм, основанный на христианских добродетелях Суворова, становятся основанием для формирования в тексте оппозиции «свой -- чужой». Так, французы в повести противопоставлены русским и Суворову как горячие головы и страстные кавалеры. Полевой создает сюжетные ситуации, которые позволяют проявить наиболее устойчивые признаки национального характера. На наш взгляд, по литический фон событий (политическая русская и французская интрига вокруг Польши) уходит на второй план. Француз Шуази изображен как герой-любовник, готовый на любые безумства ради завоевания прекрасной женщины. Неслучайно в момент разговора с Дюмурье звучат имена Каролина, корсиканская Евгения, герцогиня Эгильон и Эмилия, жена Краковского воеводы. Шуази как француз наделен не только безумной отвагой, но и галантностью, представлением о чести. Услыхав о том, как был захвачен Краковский замок, Суворов говорит о французах: Плуты, плуты, удальцы! [Там же, с. 461].
Изображение поляков в тексте повести позволяет дать более подробный комментарий оппозиции «свой -- чужой». Полевой отдает предпочтение изображению обобщенного портрета шляхты, при этом он традиционен в описании поляков: их внешнего вида, в частности костюма, поведения в обстановке бала, пира. Подчеркнем, что наиболее выразительной деталью, представляющей национальный характер персонажа, становится именно костюм поляков. Следует отметить, что внимание к костюму при изображении национального характера можно найти и в польской литературной традиции: костюм почти всегда указывает на верность поляка / польки основной национальной идее, говорит об известном консерватизме поляка. Напомним, что в поэме «Пан Тадеуш» (1834), написанной А. Мицкевичем уже в эмиграции, Зося, воплощающая идею молодой Польши, выходит замуж за Тадеуша в национальном костюме польской жницы.
В «Краковском замке» также часть гостей одета в старопольское платье: Тут были польские паны, и старого и нового времени: одни в своем народном костюме, в бархатных кунтушах, цветных сапогах, алых, зеленых кафтанах, с богатыми кушаками; другие в щегольских французских кафтанах, пестрых, обтянутых, с брильянтовыми пуговицами; третьи в гусарских и уланских мундирах, с золотыми и жемчужными кистями [Там же, с. 441]. В национальное платье одеваются и польские женщины: Душу всего составляли польки, милые, бесценные польки. Они согласились между собою одеться в маскерад к воеводе в народный польский костюм: кто видал польские народные костюмы, тот знает, каково сердцу от этой бедовой одежды! [Там же].
В повести Полевого суворовский поход в Польшу не окрашивается в трагичные тона. Более того, конфликт в конце произведения (захват замка русскими войсками) смягчается вполне юмористической ситуацией, в которой Суворов предлагает полякам и французам выйти из замка той же дорогой, которой они проникли в него -- через башню нечистот, так как именно через нее ночью прокрались в замок Шуази, Виомениль и их товарищи, схватили часовых, захватили спящий, беспечный русский гарнизон и -- думали взволновать Польшу и бороться с русскою царицею [Там же, с. 460].
Наказав русских коменданта и солдат, сдавших замок («Бабы!» -- закричал Суворов, не позволил приблизиться к себе и велел им идти в лагерь под Краковом, где готов уже был военный суд [Там же, с. 459]), Суворов устраивает дружеский обед с французами и бывшим польским комендантом Кракова. Все находятся в приподнятом настроении: Все говорили, откровенно или нет, но дружески, весело, при беспрерывном смехе [Там же, с. 460], однако и здесь русский полководец проявляет верность долгу, объявляя пану воеводе, что ради некоторых недоразумений, ему велено прожить несколько времени вне Польши [Там же, с. 461]
В повести Полевого и польский темперамент получает эмоциональную оценку. характеристика темперамента усиливается путем упоминания о манере поведения поляков как в быту, так и в общественно-политической жизни. Полевой замечает, что старые поляки выглядят как заговорщики: мало говорят, пьют венгерское вино, разглаживают длинные свои усы и искоса посматривают на русских офицеров [Там же, с. 442]. Полевой подчеркивает «живость» поляков: они более уверенны в мазурках, чем русские офицеры. Однако за этим эвфемизмом скрывается отношение к польской шляхетской демократии, для которой понятие свободы и вольности иногда оказывается важнее, чем верность закону и трону [Лескинен, 2002, с. 77]. Полевой интерпретирует польскую политическую тему, обосновывая победу над Польшей волей и прозорливостью Екатерины II: Поляки восставали, спорили на сеймах: им велели молчать; они не послушались, забунтовали, составили конфедерации: умели перессорить их, заставили драться друг с другом [Полевой, 1986, с. 442]. В этой зарисовке также содержится эмоциональная оценка образа поляка. Доминантой изображения обобщенного персонажа -- польской шляхты -- становится специфическая пластичность, подвижность, экспрессивность: забунтовали, не послушались, умели их перессорить. Кроме того, Полевой замечает, что поляку, как правило, мешает «проклятая хвастливость польская» [Там же, с. 442, 449], погубившая конфедерата Понинского, дядю Эмилии.
Итак, процессы формирования образа-персонажа в литературе первой трети XIX столетия связаны с осмыслением вопросов национальной самоидентификации. Именно поэтому в центре внимания авторов часто оказывается исторический персонаж, подлинный или вымышленный. Он становится объектом эстетического эксперимента в области построения национальной модели персонажа, а также выражает идеи произведения. Так, образ Суворова в повести «Краковский замок» реализует концепцию истинно русского человека. Идеальный исторический персонаж (прост, набожен, мудр, слуга трона и отечества) позволяет автору создать специфическую оптику текста: авторскую оценку событий и единственно верную оценку из уст Суворова как исторического персонажа.
Находясь в эпицентре событий, Суворов-персонаж организует наиболее знаковые оппозиции сюжета, в частности, актуализирует противопоставление «свой -- чужой». Таким образом создается возможность представить и оценить героев-чужеземцев: поляков, французов. Главными приемами оказываются прямая оценка идеальным персонажем («дрянь», «удальцы», «бабы») и традиционная для романтического периода оценка коллективного, обобщенного портрета с помощью изображения национального костюма -- образа-детали (старопольский костюм, национальная одежда польских женщин) или укрупненной, главной, наиболее показательной черты национального характера («живость»).
Повесть «Краковский замок» позволяет Н. А. Полевому внести свой вклад в создание оригинальной персонажной системы русского романтизма, дополнив ее героем, связанным с историей страны и наделенным ментально значимыми для русской литературы характеристиками.
национальный герой повесть полевой
Источники
1. Карамзин Н. М. Речь, произнесенная на торжественном собрании императорской Российской академии / Н. М. Карамзин // Избранные сочинения в двух томах. -- Москва: Ленинград: художественная литература, 1964. -- Т. 2. -- С. 233--241.
2. Полевой Н. А. Краковский замок. Быль / Н. А. Полевой // Предслава и Добрыня: Исторические повести русских романтиков. -- Москва: Современник, 1986. -- 687 с. -- С. 439--462.
3. Пушкин А. С. Арап Петра Великого / А. С. Пушкин // Избранные сочинения в 2-х тт. -- Москва: художественная литература, 1980. -- Т. 2. -- 358 с. -- С. 349--374.
Литература
1. Богуславский В. М. Человек в зеркале русской культуры, литературы, языка / В. М. Богуславский. -- Москва: Космополис, 1994. -- 238 с.
2. Бочаров С. Г. характеры и обстоятельства / С. Г. Бочаров // Теория литературы. Основные проблемы в историческом освещении. -- Москва: Издательство Академии наук СССР, 1962. -- Кн. 1. -- 452 с.
3. Виролайнен М. Н. Русский романтизм в проекции на европейскую романтическую литературу / М. Н. Виролайнен // Мир русского слова. -- 2015. -- № 4. -- С. 59--61.
4. Дзюба Е. М. Поэтика вымысла в романах о «славянских древностях» М. Д. Чулкова, М. И. Попова, В. А. Левшина / Е. М. Дзюба // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. -- 2014. -- № 2 (2). -- С. 147--150.
5. Жилина Н. П. Концепция личности в русской литературе первой трети XIX века в свете христианской аксиологии: автореферат диссертации … доктора филологических наук: 10.01.01 / Н. П. Жилина. -- Москва, 2010. -- 35 с.
6. Зайцева Е. Образ слуги в русской и польской литературной традиции XIX века (И. А. Гончаров и Г. Сенкевич) / Е. Зайцева // Przestrze? kulturowa Sіowian.Liublin:Widawnictwo KUЈ. -- 2015. -- T. III. -- S. 159--170.
7. Ильченко Н. М. Байронический герой и особенности формирования личности «лишнего человека» и «русского скитальца» в отечественной литературе [Электронный ресурс] / Н. М. Ильченко // Вестник Мининского университета. -- 2014. -- № 2. -- Режим доступа: http://vestnik.mininuniver.ru/jour/issue/view/19/ showToc.
8. Ильченко Н. М. «Русская Германия» эпохи романтизма / М. Н Ильченко // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. -- 2013. -- № 1 (2). -- С. 117--121.
9. Ильченко Н. М. Немецкий герой в романе Н. А. Полевого «Аббадонна» / Н. М Ильченко, Е. Г. Чернышева // Вестник Нижегородского государственного лингвистического университета имени Н. А. Добролюбова. -- 2016. -- № 33. -- С. 93--107.
10. Лескинен М. В. Мифы и образы сарматизма. Истоки национальной идеологии Речи Посполитой / М. В. Лескинен. -- Москва: Институт славяноведения РАН. -- 2002. -- С. 77--105.
11. Лескинен М. Польский характер в российской этнографии XIX века [Электронный ресурс] / М. Лескинен // Отечественные записки. -- 2014. -- № 4 (61). -- Режим доступа: http://magazines.russ.ru/oz/2014/4/9l.html.
12. Сабадаш Н. П. Польская тема в русской литературе николаевской эпохи (1826--1855): автореферат диссертации … кандидата филологических наук: 10.01.01 / Н. П. Сабадаш. -- Москва, 2015. -- 26 с.
13. Степанова М. Г. Историческая проза Полевого: диссертация … кандидата филологических наук: 10.01.01 / М. Г. Степанова. -- Санкт-Петербург, 1999. -- 179 с.
14. Семенкин А. К. Нижегородское княжество в повести Н. А. Полевого «Симеон Кирдяпа» (к проблеме романтического историзма) / А. К. Семенкин, Е. Г. Чернышева // Нижегородский текст русской словесности: сборник статей по материалам V Международной научной конференции. -- Н. Новгород: Мининский университет, 2015. -- С. 103--111.
15. Семенкин К. А. Проблема романтического историзма Н. А. Полевого в романе «Клятва при Гробе Господнем»: автореферат диссертации … кандидата филологических наук: 10.01.01 / К. А. Семенкин. -- Москва, 2016. -- 21 с.