[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 8]
108
[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 8]
108
Исторический персонаж как реализация национальной модели образа-персонажа в русской литературе первой трети XIX века (Н. А. Полевой «Краковский замок»)
Дзюба Елена Марковна
Образ-персонаж в историко-литературном контексте и теоретико-литературном осмыслении
В отечественном литературном процессе первой трети XIX века один из ключевых вопросов связан с изображением национального характера, при этом понятия «народность» и «национальность» на данном историко-литературном отрезке осмысливаются как идентичные. Формирование романтической эстетики, внешние и внутренние обстоятельства российской истории (Отечественная война 1812 года, европейский поход русской армии, настойчивые ожидания конституции для Царства Польского, попытка переворота, казнь и высылка декабристов, польское восстание 1830--1831 годов, затяжная война на Кавказе) придают поэтике прозы этого периода специфические черты. На первый план, как часто бывает в переломные периоды истории, выходят вопросы самоидентификации: «Кто я?», «Кто мы?», «Какие мы?», в том числе и по сравнению с географическими соседями. Неслучайно в русской литературе появляется множество сочинений, в центре внимания которых оказываются национальный герой, конфликт «своего» и «чужого», осмысление ценностных ориентаций общества: произведения А. А. Бестужева-Марлинского «Изменник» (1825), «Аммалат-бек» (1832), «Мулла-Нур» (1836); Н. А. Полевого «Краковский замок» (1829); М. Ю. Лермонтова «Литвинка» (1932), «Княгиня Лиговская» (1836--1837, опубл. 1882); циклы Н. В. Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки» (1828--1832) и М. Н. Загоскина «Вечер на хопре» (1834); этнографические очерки В. И. Даля, например, «Подолянка» (1837) и многие другие произведения.
По справедливому замечанию М. В. Лескинен, «самоидентификация всегда осуществляется через отношение к другому, через его “опознание”. Один из первых шагов к уточнению этого отношения -- описание себя и “иного”» [Лескинен, 2014]. Именно этот процесс имел в виду Н. М. Карамзин, призывая в «Речи, произнесённой на Торжественном собрании Российской Императорской Академии» (1818) почувствовать и осмыслить оригинальность национальной литературы: «…Есть звуки сердца русского, есть игра ума русского в произведениях русской словесности, которая еще больше отличится ими в своих дальнейших успехах» [Карамзин, 1964, с. 239].
В последнее десятилетие в поле исследовательского интереса вновь оказались особенности поэтики русской прозы первой трети XIX века: специфика создания образа-персонажа и сюжет, формирующиеся под влиянием европейской традиции (например, черты байронического героя в русской литературе [Ильченко, 2014]), художественное осмысление и восприятие «своего» и «чужого» в отечественном литературном процессе (литературный персонаж польского или, например, немецкого происхождения [Сабадаш, 2015; Ильченко и др., 2016]), типологические характеристики русского романтического персонажа [Таврина, 2016].
Как было выявлено в исследовании Н. П. Жилиной, аксиологическое пространство русской прозы первой трети XIX века, сформированное христианской духовной традицией и просветительскими идеями, привело к созданию специфического художественного образа-персонажа (концепции личности) [Жилина, 2010, с. 5--6]. В центре внимания автора аксиологические координаты личности, которые исследователь анализирует с точки зрения конфликта, оппозиций и системы мотивов.
Однако, полагает М. Н. Виролайнен, «романтическое движение в России», его поэтологические и эстетические установки в итоге «не кристаллизовались в более или менее определенную национальную картину», а сами русские писатели в поисках «своего» романтизма эклектически усваивали национальные черты того или иного европейского романтизма, принимая его или полемизируя с ним. Следовательно, наиболее достоверное описание оригинального облика русского романтизма позволяет сделать лишь «апелляция к национальной самобытности и связанный с ней интерес к истории и фольклору» [Виролайнен, 2015, с. 59, с. 61]. художественное переосмысление истории, обращение к историческому сюжету или персонажу актуализируют, по слову современного исследователя, внимание писателей-романтиков к «ментальной модели истории, то есть к слову героя или народа о своем времени и о своем месте в нем, слияние личной жизни с мировоззрением» [Степанова, 1999, с. 49].
Своеобразным маркером, позволяющим отличать оригинальное от заимствованного, становится образ-персонаж. Он также является основным выразителем национальной концепции. Исторический персонаж, как «лицо сочиненное», «игра» с историческими материалом [Фарино, 2004, с. 106], оказывается полем для эксперимента в области построения модели национального образа-персонажа, разработки исторического и / или мифопоэтического сюжета.
Образ вымышленного исторического персонажа в творчестве Н. А. Полевого достаточно подробно проанализирован в диссертационном исследовании К. А. Семенкина (например, образ Ивана Гудошника в повести «Семен Кирдяпа») [Семенкин, 2016, с. 21; Семенкин и др., 2015]. В то же время объектом художественного воплощения Полевого являются и ре ально существовавшие в национальной истории персонажи, к числу которых относится А. В. Суворов.
В данном исследовании перед нами стояла задача -- выявить национальную специфику исторического образа-персонажа в повести Н. А. Полевого «Краковский замок».
Под образом-персонажем мы понимаем наиболее обобщенное представление о художе ственном образе (концепции) человека в литературе. Такое рабочее определение позволяет нам использовать данное понятие по отношению к анализу литературного процесса любой эпохи. В то же время мы дифференцируем понятия «литературный тип» и «литературный характер», подразумевая, что литературный тип -- это, как правило, образ-персонаж, свойственный традиционалистскому, или в целом нормативному, этапу развития литературы, а литературный характер -- это сильно индивидуализированный в противоположность типу литературный персонаж [Sierotwiсski, 1960, s. 16]. Литературный характер является маркером возникновения и развития реализма: «Он предстает как единство общего и индивидуального в человеческом обществе» и являет собой «пафос обстоятельств» [Бочаров, 1962, с. 323].
Думается, что по отношению к интересующей нас задаче исследования близко по своему содержанию и определение национального художественного образа внешности, «совокупности исторически сложившихся эстетических представлений в рамках данной национальной культуры о привлекательном облике человека» [Богуславский, 1994, с. 77]. Национальный художественный образ отражает концепцию внешности и видится как «генерализация ассоциаций в рамках национального образного мышления», обусловленных прежде всего «социально-историческими, географическими <…> условиями существования нации» [Там же].
Национальный герой и национальная модель образа-персонажа в повести Н. А. Полевого «Краковский замок» (1829)
В литературе первой трети XIX века национальный образ-персонаж актуализирован в поисках оригинальной жанровой модели и образа-детали (например, в балладе В. А. Жуковского «Светлана» оригинальность создается за счет зимнего пейзаж, выбора имени), национального сюжета и типа конфликта (например, сюжет святочного гадания как маркер национальной идентичности героя представлен в той же «Светлане» В. А. Жуковского, у А. С. Пушкина в «Евгении Онегине», А. А. Бестужева-Марлинского в «Страшном гадании»).
В то же время осмысление национального типа героя осуществляет ся сквозь призму адаптации русской истории к кругу постоянного чтения. Так, уже в последней трети XVIII века пристальное внимание сочинителя сосредоточено на создании своего рода истории народной, представленной как переработка известных летописных или мифопоэтических сюжетов (например, образы русских богатырей и князя Владимира в «Русских сказках» В. А. Левшина) [Дзюба, 2014, с. 147--150].
В первой трети XIX века национальная модель исторического образаперсонажа связана с образом Петра I, например, в незавершенном романе А. С. Пушкина «Арап Петра Великого» (1828), поэме «Полтава» (1828-- 1829), повестях А. О. Корниловича «Татьяна Болтова» (1828), «Андрей Безыменный» (1832), А. П. Башуцкого «Петербургский день 1724 года» (1834). В сюжете каждодневного упорного труда Петра I Пушкин видит проявление национального духа: Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка [Пушкин, 1980, с. 358].
В поведении и облике царя автор подчеркивает традиционные черты русского человека: добродушие, патриархальность: …Никто в ласковом и гостеприимном хозяине не мог бы подозревать героя полтавского, могучего и грозного преобразователя России. После обеда государь, по русскому обыкновению, пошел отдохнуть [Там же, с. 356].
В повести «Краковский замок» объектом художественного осмысления также становятся не столь отдаленные события XVIII века. Н. А. Полевой интерпретирует эпизод капитуляции французского гарнизона Кракова накануне событий раздела Польши 1772--1773 годов. Полевому, автору множества исторических романов («Клятва при Гробе Господнем», 1829; «Аскольдовна могила», 1833) и повестей, художественная реконструкция событий позволяла высказать собственный взгляд на историю России, представить свое видение национального персонажа / героя. В «Краковском замке», как и в большинстве сочинений писателя, раскрывается идея главенства народного духа, Божественного Промысла, который определяет конечную цель исторического процесса [Семенкин, 2016, с. 10, 11]. Носителем народной идеи является А. В. Суворов.
Сюжет повести Полевого строится вокруг одного яркого исторического эпизода -- взятия Краковской крепости, что позволяет объединить в пределах данной сюжетной ситуации наибольшее количество персонажей (поляков, французов, русских) и выявить яркие признаки проявления национального характера. В поле зрения автора оказываются как исторические деятели, так и вымышленные персонажи: Суворов, дипломат Дюмурье, герцог Шуазель, полковник Шуази, Виомениль. Персонажи представлены в свете двойного зрения -- авторского видения и оценки Су ворова. При этом художественная проекция образа полководца наделена у Полевого специфическим заданием: он является мерилом «русскости» в тексте и участвует в построении оппозиций «свое -- чужое». Таким образом, автору удается дать представление о национальных чертах, присущих русскому человеку.
«Русскость» персонажа определяется такими признаками, как набожность (Он благоговейно стал против образа, запел: “Миром господу помолимся!” и начал класть земные поклоны… Все следовали его примеру [Полевой, 1986, с. 453]); честность, искренность (Солдат тогда солдат, когда здоров, храбр, тверд, решителен, правдив, благочестив [Там же, с. 454]), склонность к образной речи -- использованию афористических конструкций (Счастье -- ослиная голова в армии... [Там же, с. 456]).
Природная скромность русского генерала сочетается с европейской галантностью. Он скромен по отношению к женщинам (Le temps me manquait de les pratiquer… / Я их (женщин. -- Е. Д.) боялся, ведь они управляют страной здесь, как и везде; я же не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы защититься против их чар [Там же, с. 459]), критикует на французском языке готового на безумные поступки во имя женщины Шуази, что поражает воображение француза (Я ожидал увидеть медведя, а вижу любезного соотечественника! [Там же, c. 460]).
Полевой использует в речевой характеристике Суворова важный штрих, который типологически соотносит этого исторического персонажа с типом слуги в русской литературе. В данном случае мы рассматриваем Суворова как слугу отече ства, который готов преданно заботиться о нем, но в то же время постоянно ворчать, критикуя замеченные недостатки. Такой прием «речевых жестов» использовался при характеристике Савельича -- слуги Петруши Гринева. Как отмечает И. С. Юхнова, с помощью ворчания, брюзжания, причитания Савельич часто отстаивает свою точку зрения, «следует своим представлениям о должном, высказывает наболевшее» [Юхнова, 2011, с. 26]. Ворчание и брюзжание во имя сохранения порядка, следования правилам традиционного уклада свойственно и героям И. А. Гончарова: Захару из романа «Обломов» и слуге Матвею из очерка «Слуги старого века» [Зайцева, 2015]. В то же время принципы изображения Суворова позволяют, на наш взгляд, заметить мерцающие архетипические признаки образа -- мудрый старик, сохраняющий устоявшееся мироустройство.
Суворов в повести Полевого также стремится поддерживать традиции, не признает дипломатии, называя ее архиплутикой, топает ногами с притворным гневом [Полевой, 1986, с. 454]. Будучи не доволен ответом дра гуна, доставившего донесение о взятии Кракова, он раздосадован, кричит, придумывая для вестового обидные слова: -- Не можешь знать? -- закричал Суворов. -- Немогузнайка? Дрянь, дрянь, не русский!... Так, так! немогузнайка, намека, загадка, лживка, лукавка, краснословка, краткотовка, двулична, вежливка! От немогузнайки всегда беды; кличка такая, что бестолково и выговоришь! [Там же]. По мнению героя, русский не может стать жертвой обмана, проиграть сражение, должен ясно выражать свою мысль.
Простота Суворова уже была объектом художественной рефлексии в русской литературе (см.: Г. Р. Державин «Снигирь»). Суворов в повести Полевого также представлен как простой человек. Читатель впервые видит Суворова глазами драгуна, привезшего донесение: драгун увидел в ближней комнате человека не высокого, сухощавого, лысого, в синей куртке и белых панталонах [Там же, с. 453]. Простота также становится синонимом искренности -- по этим качествам русский узнает русского. Оставшись наедине с офицером, генерал говорит: Ты русский: я перед тобой в рубашке, а перед другими в шубе, в тулупе, в халате, в мундире [Там же, с. 456].