Вспоминая Парменида с его «Мыслить и быть -- одно», наверное, нужно иметь в виду единство, лишенное свойств. Но мысль тогда не бытие, а становление. Или бытие? Или же Парменид настаивает на единстве мысли и бытия потому, что они сущностно совпадают? Тогда есть место их совпадения и соединения, а это разрушает концепцию бытия. Или же бытие -- то же самое, что и мысль, а мысль -- то же самое, что и бытие. Тогда человек потенциально наделен бытием, а актуально лишен его, если не перестраивает мысль соответственно бытию. Мысль оказывается двойственной по своей природе: есть мысль, относящаяся к чувственным образам -- это мнение смертных, и есть в мысли то, что относится к вечной неизменности бытия. Возникает парадокс: бытие у Парменида не связано ни с пространством, ни с временем, ни с движением, ни с чувственным представлением, но произведение, где это описано, есть -- это поэма «О природе». Тогда у нас есть произведения с пустым содержанием, не связанным со свойствами описываемого в нем явления. Либо у нас есть допуск к этой пустоте игольного ушка, либо нет. Можешь пройти или застрянешь, не дойдя. Касается ли указанная особенность всех произведений? Тогда пустоту становления и пустоту произведения нужно раскрыть. Онтологически -- это разные типы пустот. С произведением легче, если оно не пустое, значит, оно не произведение -- неоткуда взяться творчеству, красоте. В заполненности творчеству и красоте нет места. Но как быть с пустотой становления и пустотой «ничто»: становиться ведь можно в чем-то, и при этом должно быть место для включения становления, т.е. пустота.
Пустота без указания на пустоту, лишенная имен, и есть ничто. Но это ничто раскрыто в чем-то и через что-то. Тогда становление указывает на «ничто» в присутствии чего-то, выраженного в чем-то. Может, именно мысль позволяет заглядывать в «ничто», будучи родственной этому «ничто» или следуя «ничто». И следующий шаг -- это следование тому, чему следует мысль. А чему она следует -- только становлению. В таком случае произведения будут классифицированы двояко: как следующие становлению и как не следующие. Направление в развитии в любом случае есть. Тогда возникают основания базовой дихотомии мира, которая выражает себя как базовая парадигма мира: мир или связан с развитием, или же нет.
Даже если предположить, что мир -- это мир архетипов (идей, которые не были сотворены, но принадлежат Божественному уму, по мысли Августина Аврелия), то даже так воспринятый мир нуждается в раскрытии для человека. Предзаданный мир должен быть включен в круг человеческой деятельности в соответствии с законами предзаданного мира, деятельность лишь следует за миром. А для этого сам человек должен развиться до уровня следования или же включиться в следование законам мира, что весьма нелегко. В этом контексте ключевыми качествами человека становятся (sic!) храбрость и умение рискнуть, даже следуя за броском игральной кости. Тогда автор рискует, создавая ничто, указывающее на творчество, Вселенную и развитие. Совершается рождение -- вход в пустоту, превосходящую ничто. В соответствии с этим любая выражаемая в произведении идея должна быть без рамок, без правил, отрицающей в себе и для себя рамки и правила, по сути уникальной и поэтому одной. То есть к смыслу произведения и к самому произведению всегда добавляется что-то еще, произведение нетождественно себе; нарушая или отрицая тождественность, оно порождает становление, но только в той части, в которой произведение связано со Вселенной и ее законами, вполне возможно не совпадающими с человеческими представлениями. Но человек только тогда раскрывается, когда открывается для Вселенной. Форма произведения -- это язык и смысл, выраженный для других людей, а не для самого автора. Или для самого? Пока не родил, не можешь сказать, кого родил. Произведение -- своеобразное дитя. Пока его не осмотрел, не потрогал, не обонял, не послушал, его нет. Именно в произведении в гораздо более понятной для человека форме выражены законы вещи и вещей, о которых говорит Гегель. Его форма речи панлогична, но могут быть и иные способы выражения, которые цепляют свойства вещи вне систем рефлексии, но в своем итоге приводят к рефлексии. Если мысль не зашла, бытия нет, -- здесь мы можем поверить Пармениду. Становление удерживается только в форме, понятной человеку, а это вносит массу ограничений. Предельной формой, понятной всем, является мысль, но не все могут не только родить мысль, но и просто следовать за нею.
В систему анализа можно ввести понятие другого (иного), тем самым понятийно заглядывая в становление. То есть становление -- это ничто в присутствии другого, выраженное в форме произведения. Другой может быть автором, а может и не быть им. То есть мы удерживаем и произведение, и другого, если говорим о становлении, но теряем при этом бытие.
У А. Варбурга есть весьма точное наблюдение: «То единственное, что внутренне сближало живописца и торговца сукном, -- это абсолютно осязаемая вещественность, с которой один из них способствовал обороту земных богатств, а другой отстраненно созерцал и воспроизводил ослепительную игру красок этого мира» [5, с. 110]. М. Хайдеггер отмечает: «Различение вещества и формы, и притом в самых разных вариантах, есть понятийная схема вообще всякой теории искусства и эстетики» [6, с. 103]. В произведении мы можем последовать за веществом, входя в пустоту, из которой низошло вещество. Стоит услышать М. Хайдеггера, что различение порождает теорию искусства и эстетику. В произведении различения нет, мы следуем за веществом и его формой, которые создают единство творения, и это единство производно от пустоты, иначе бы оно не наполнилось красками и игрой. Нужно обрести то, что спрятано. Стоит обратить внимание на то, что вещественность у А. Варбурга связывает только торговца сукном и живописца, по всей вероятности, другие виды искусства и деятельности будут образовывать другие формы единства.
«Но разве мы думаем, что на картине Ван Гога срисованы наличные и находящиеся в употреблении крестьянские башмаки и что картина эта потому есть художественное творение, что художнику удалось срисовать их? Считаем ли мы, что картина заимствует у действительного отображение и переносит его в произведение художественного... производства? Нет, мы так не думаем. Следовательно, в творении речь идет не о воспроизведении какого-либо отдельного наличного сущего, а о воспроизведении всеобщей сущности вещей» [6, с. 125]. В русском языке производство и произведение являются однокорневыми словами; произведено -- не то же самое, что сделано. Произведение, измененное дело, родившееся детище. Тогда, если говорить о произведении, нам необходима лексика, относящаяся к рождению ребенка и к его воспитанию, вспаиванию, вскармливанию, любви (нелюбви). Рождение (в чистом виде) -- сущее, множащее свою бытийственность. В этом месте творчество состоит в родстве с рождением, здесь и скрывается пустота, их соединяющая. У Хайдеггера читаем: «Чем с большей простотой и существенностью расходится в своей сущности изделие -- башмаки, чем чище и неприкрашеннее расходится в своей сущности фонтан, с тем большей непосредственностью и привлекательностью становится все сущее, множа свою бытийственность. А тогда просветляется сокрывающееся бытие. Такая светлота встраивает свое сияние вовнутрь творения. Сияние, встроенное вовнутрь творения, есть прекрасное. Красота есть способ, каким бытийствует истина -- несокрытость» [там же, с. 169]. Если мы хотим обустроить сущее в его бытийствовании, именно здесь и возникает несокрытость, но несокрытость в форме зияния вещества и формы. Строй вещи в произведении есть форма собирания производимого. М. Хайдеггер уточнял значение слова «строй» в контексте собирания: «.строй -- собирание воедино всего производимого, полагаемого вовнутрь разрыва-раскола, то есть расчерчивающего очерка» [там же, с. 233]. Стоит обратить внимание, что полагание идет вовнутрь, тогда как собирание происходит вовне. Производимое и входит в разрыв-раскол. Тогда, если все соберется в целокупности, у нас оформится произведение как очерк, как граница, о чем мы и упоминали в начале статьи.
У М. Фуко есть развитие этой мысли: «Возможно мыслить лишь в этой пустоте, где уже нет человека. Пустота не означает нехватку и не требует заполнить пробел. Это лишь развертывание пространства, где, наконец, снова можно мыслить» [7, с. 438]. Пустота -- это полная возможность свободы, именно возможность. Место развертывания. Место, которое дает место или создает положение мест, не будучи ни тем, ни другим. Тогда пустота М. Фуко, где нет человека, еще не абсолютная пустота, это место движения мысли, возможности мыслить. Если в этом контексте проанализировать Парменида, то у нас появляется пустота разворота мысли, здесь мысль вне себя и в себе не может полагать границу. Если мысль полагает себя или является положенной, тогда кто или что ее положило? Что это за «можно», позволяющее мыслить? Что привело к утрате мысли? По логике Фуко -- это включенность человека, который наполняет пустоту; следовательно, человеческое в этой системе невозможно. Мы вынуждены не отрицать человека, а зайти в место, где его нет. Художественный процесс сродни мыслительному, только он в своем выражении соединяется с формой и веществом, подчеркнем, что именно в выражении.
Сам по себе художественный процесс никак не связан с конкретными вещами, образами, процессами. М. Хайдеггер настаивает на всеобщности, но форма выражения произведения всегда одна, и это «одно». Абсолютная уникальность и скрытность, потаенность, которая открывается только в форме и веществе, но указывает совсем не на иное. Невозможно сказать, каково «есть» произведения, его «есть» -- форма и вещество и еще что-то, что соединило их в произвольности жесткой определенности и в подсветке красоты. На что похожа пустота? Если судить по произведению, она похожа на вечное рождение. Кто тогда мать произведения, кто отец и что за пуповина его вскормила и вспоила? Что это за дитя и для чего оно появилось на свет -- в темах человеческой жизни ответов нет. Так же, как нет ответа на вопрос о собственных детях. Рассуждая рационально, ответить на эти вопросы невозможно, находясь в плену человеческого опыта. Оставаясь человеком, как войти в пустоту, о которой говорит М. Фуко? Библейские символы -- игольное ушко, Царствие Небесное, игольные уши, верблюд, богатый -- проход в невозможное; но в основании возможности, можности, невозможности лежит одна общая корневая структура. Можно -- только тогда, когда получено разрешение. Следовательно, в этом контексте разрешение лежит за пределами человеческого опыта. Мы следуем за предельной определенностью Вселенной. Понятия правильного и неправильного в ней чаще всего никак не соотносятся с системой правил человека. Или соотносятся, но тогда возникает новая определенность человека, либо имеющая отношение к пустоте, бытию и становлению, либо сводящаяся к лицезрению собственного отражения, которое и становится сутью мира. Полагаем, что при таком подходе никакое творчество невозможно. Правильно так, как правильно на самом деле, а не как правильно по нашему мнению, мы вынуждены шагнуть за границы не человека, а того, что принято называть человеческим.
Границы человеческого определены человеческим, т.е. тем, что относится к человеческому. Таким образом, возникает тема фронтира, где пересечение границы может открыть новые горизонты, а может повлечь наказание. Граница и ограниченность в человеческой природе связаны с наличием запретов. В какой степени запреты связаны с пустотой? Пустота -- место, где сопрягаются запреты, границы, фронтир и человеческая природа. Возникает ряд вопросов, например: какова человеческая природа? Находясь в человеческом, ответить на этот вопрос невозможно, необходимо выйти к новому фронтиру или за пределы имеющейся определенности, т.е. нужно нарушить границы. Или же избрать более легкий вариант: в системе человеческого опыта должны сложиться структуры понимания и ясного смыслового выражения.
Если мы говорим об ограничении через запрет, то, очевидно, запрет может прикрывать какие-то стыдные подробности, нюансы, он что-то скрывает, таит, не позволяя смыслам зайти в потаенное. Ведь что-то по какой-то причине попало под запрет, но перед этим это что-то было, но после по какой-то причине стало запретным. Мы видим движение от бытия через становление к запретному -- ставшему, скрытому. Из процесса в запрете исключается становление. Вопрос: что запрещает себе человек и с какой целью? Хорошо, если запрет осознан и понят, а если нет? Что такое грех? Если следовать логике, то это чтото, неугодное Богу. Тогда в наших рассуждениях мы опираемся на Бога. Вопрос: на Бога ли мы опираемся в своих суждениях о грехе, о должном и недолжном, о том, что можно и что нельзя? Думаем, мы руководствуемся мнением людей на этот счет, и тогда ко греху может относиться все что угодно. Хорошо, если кто-то смог понять, что хочет сказать Бог. На самом деле возникают сложности другого порядка, они заключаются в том, как передать этот опыт другим людям.
Люди далеко не всегда понимают даже друг друга, ведь в теме понимания нужно воспринимать другого как другого, но при этом необходимо найти смысловые конструкции, воспринимаемые другим, а не только собой. Здесь же речь идет об опыте, превосходящем способности людей. Можно сказать, что Бог будет объясняться доступно, но Бог говорит с избранным. Возникает вопрос: что понимают неизбранные? Тему греха Бог может проговорить, исходя из всеобщности. Сохраняется ли эта всеобщность у истолкователей или просто в человеческом опыте? Тогда суждение о грехе может выступать в двояком качестве: с одной стороны, как всеобщее суждение; с другой стороны, как суждение, основанное на человеческом опыте. Драматизм ситуации, создаваемый вторым суждением, заключается в том, что оформившийся запрет уже не связан со становлением, поэтому он полностью исключен из всеобщего. Если мы говорим об исторической преемственности греха, мы не задаем вопросов о его смысле, не сопоставляем процессы в системе безусловной данности, по сути дела, мы не знаем, о чем идет речь. Мы ориентируемся на форму запрета, а не на содержание запрета. Содержание скрыто: оно настолько страшно, что большинству людей, чтобы смотреть на него прямо, не хватает сил. Искусство позволяет в форме эксперимента взглянуть на эту потаенность, абрисом оформляя истинное содержание. Смысл ускользает, но находится в поле зрения. Апостол Павел говорил о том, что мы видим гадательно, как сквозь мутное стекло. Искусство, не отменяя мутного стекла, направляет наш взгляд, чтобы мы знали, в каком направлении смотреть.
Если говорить про систему запретов, то с правом все честнее и понятнее: право опирается на человеческие законы, на сложившиеся обстоятельства. Тогда как грех нужно знать. В праве есть чудесный постулат: незнание закона не освобождает от ответственности. Но ведь всегда есть те, кто знает закон, и для них весьма выгодно, чтобы другие не знали. Существует еще более сложная вещь -- это реальность применения закона со всей системой возможных ограничений или же без всяких ограничений. В этом контексте человеческого опыта, связанного с правом и правоприменением, концепцию греха понятийно четко можно выразить через знание греха и умение отличать грехи друг от друга, а это совсем не область человеческих суждений, речь идет про законы качественно другого порядка -- из области всеобщего. До греха, как и до праведности, еще нужно дорасти.
В «Рождении трагедии» Ницше описывает гения как фигуру, способную преодолеть собственное субъективное начало, слиться с всеобщей волей и уподобиться мировому творцу. Гений являет людям дионисийское (нерасчлененное, всеобщее) начало мира в новых образах [8, с. 47-157].
У О. Ранка гений творит из сферы коллективного, выражает всеобщую волю в индивидуальном усилии, меняя застывший образ коллективного, т.е. личная воля гения является воплощением всеобщей воли, трансформируя последнюю, влияя на ее движение [9, р. 16-29]. Стоит обратить внимание на парадоксальность суждений О. Ранка: всеобщая воля меняет застывший облик коллективного. Отсюда следует, что в понятийном плане нужно различать коллективное и его волю. Воля связана с трансформацией, тогда как в коллективном различают два аспекта: застывшее и движущееся. Воля коллективного заключается не в коллективном, а в том, что находится за пределами коллективного, создавая место коллективному, т.е. в пустоте, границы и ограничения принадлежат коллективному, а не пустоте, гений заходит в область, прячущуюся за пределами коллективного, по сути дела, гений нарушает границу или понимает, что никаких границ нет. Границы наложены на человека его человеческой природой. Рождение человека в качестве человека со всей связанной с «человеческим» темой ограничений и означает совершающееся искупление, становящееся началом свободы.
Заключение
Существуют концептуальные основания, позволяющие в методологическом плане соединять чуждые друг другу явления. Для этого просто нужно конкретизировать применяемую исследователями методологию. У отечественных исследователей популярен факторный подход. Он используется в различных науках. В.Г. Былков под методологической проблемой понимает факторы: «Поэтому важнейшей методической проблемой в теории рынка труда является определение факторов, которые воздействуют на величину емкости предложения на локальном, региональном и национальных рынках труда» [10]. Е.Г. Воронцова, используя все тот же факторный подход, определяет готовность следующим образом: «Отечественными исследователями готовность характеризуется с точки зрения таких характеристик, как процесс и результат, продолжительность (краткосрочная или длительная готовность), проявление способностей или качеств личности, вид общей готовности» [11]. А.П. Кожевина после изучения научных источников дает следующее определение: «Синдром эмоционального выгорания представляет собой состояние эмоционального, умственного истощения, физического утомления, возникающее в результате хронического стресса на работе» [12]. То есть создает общее факторное основание с отсылкой к свойствам. А.А. Марасанова в своем исследовании рассматривает качество жизни через систему социальных стандартов [13]. То есть речь идет не о сущности, а о сведении явления к внешне выраженным и определяемым факторам. Е.И. Нефедьева и А.И. Гуляева приходят к выводу: «Очень многие люди просто не знают и не пытаются узнать о возможностях, которые им предоставляет государственная система социальной защиты, а также другие социально ориентированные отрасли и организации» [14, с. 461]. Говоря другими словами, факторы оказываются неработающими, если нет соответствующей системы знания.