Для интеркультуры необходимо именно такое положение дел, которое я описал. Средний класс - максимально однородный контингент, это своеобразное «среднее арифметическое» всего человечества. Интеркультура должна заботиться о ценностном единстве среднего класса. Точно так же, как она должна заботиться о внутреннем единстве научного знания - экспериментального математического естествознания - среднего знания.
· «Свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому: таким образом, осуществление естественных прав каждого человека ограничено лишь теми пределами, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Пределы эти могут быть определены только законом» [4].
Очень важное место. То, что свободное действие может ограничиваться только свободным действием других людей, показывает компромиссную суть либерального коллективизма во всех его ракурсах. Это является другой формулировкой кантовского категорического императива: поступая так, чтобы максима твоей воли могла послужить основой всеобщего законодательства. Компромисс - очень точное указание на суть инстанций первого порядка ценности в либеральном обществе. Право определяется как компромисс. «Общечеловеческие ценности» задаются как компромиссные ценности. Специфически интеркультурное знание строится как интерзнание. Если хотят сделать интеркультурное знание максимально удаленным от человека, то находят реальность в равной мере удаленную от всех людей и от каждого в отдельности. Полной объективности достичь при этом не удается, но зато можно до бесконечности приближаться к объективности. В правовой проекции это будет означать бесконечное приближение к объективному законодательству. Все гуманитарные науки (дисциплины) строятся, в конечном итоге, как компромиссные.
· «Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право участвовать лично или через своих представителей в его создании. Он должен быть единым для всех, охраняет он или карает. Все граждане равны перед ним и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям сообразно их способностям и без каких-либо иных различий, кроме тех, что обусловлены их добродетелями и способностями» [4].
Должен существовать единый для всех закон, который бы формализовал сосуществование индивидов в рамках человечества. Он нужен как способ закрепления «интерсубъективной», компромиссной истины и порядка вещей. Выравнивающий положения индивидов друг относительно друга. В обществе должен властвовать такой закон, который являлся бы, с одной стороны, компромиссом, а с другой стороны, работал как выравнивающая общество силовая структура.
В этой договорной теории права можно увидеть параллель с рыночной стратегией социальности А. Смита. Предлагаю рассматривать рыночную стратегию, идущую от классиков политической экономии, как, прежде всего, социальную стратегию. Почему именно социальной стратегии? Рыночные законы - это социально-институциональное выражение либерализма. Рыночная стратегия должна решать задачу разумного эгоизма. С одной стороны, она должна предоставлять индивиду возможность выражать свою самость. С другой стороны, она должна приводить множество индивидуальных стремлений к всеобщей выгоде. Реализовывать последнее должны рыночные законы - «невидимая рука рынка».
· «Никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные, при условии, что их выражение не нарушает общественный порядок, установленный законом.
· Свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека; каждый гражданин поэтому может свободно высказываться, писать, печатать, отвечая лишь за злоупотребление этой свободой в случаях, предусмотренных законом» [4].
Надо обратить внимание на том, как изменена социокультурная геометрия интеркультуры по сравнению с культурой. Множество вершин «готических соборов» культур превратилась во множество «нарисованных вершин готических соборов». Нарисованных в сознании тех, кто является адептом соответствующих культур. На первый план вышли общие для всех ценности: право на жизнь, независимо от того, какие верования и убеждения ты носишь в себе; право на гражданский мир, независимо от того, какова пестрота «лоскутного одеяла» интеркультуры, сколько верований существует на втором уровне ценностной приоритетности.
интеркультура америка сверхценностный новоевропейский
Социокультурные инварианты интеркультуры. Бегство от культуры
- Что такое «социокультурные инварианты» интеркультуры?
- Это остаток, который должен получиться после последовательного применяемой процедуры получения ценностного вычитания в результате смены одной культуры другими.
- Я ничего не понял.
- Смотри. Берем одну культуры. Вычитаем из ее системы ценностей те, которыми она отличается от другой культуры.
- Что значит «вычитаем»?
- Это значит, что в результате «вычитания» должно остаться только то, чем первая культура совместима со второй. Это как вычитание из одного множества другого множества. В результате должно получиться та часть первого и второго множеств, которой они тождественны друг с другом.
Если предполагать, что интеркультура настолько интеркультура, насколько она до последней степени реализует в себе идею предпочтения инвариантной основы культур, то результатом вычитания из одной культуры всех остальных должна получиться система «общечеловеческих» ценностей.
- А почему слово «общечеловеческих» - в кавычках?
- Потому, что это условная общечеловечность. И в том смысле, что она условна как система интеркультурных ценностей. И в том смысле, что неизвестны наперед последствия существования культур в виде, при котором «общечеловеческие» ценности находятся в самом приоритетном положении. При таком положении дел вполне уместно говорить не об интеркультуре вообще, а о списке «культурных интеркультур». Например, об английской интеркультуре или о французской интеркультуре.
Переходим к американской интеркультуре. О ней говорят, что она является «пестрым обществом» и «плавильным котлом» культур. Насколько американская интеркультура может или должна быть «пестрым обществом»? Насколько она может или должна быть «плавильным котлом»?
Если под пестротой подразумевать «культурную» насыщенность интеркультуры, множество культур, которые ушли на второй план ценностей, предоставив первый «общечеловеческим ценностям», то надо ответить: «культурная» насыщенность должна быть максимально возможной.
- В чем смысл этого «максимально возможного»?
- Смысл в том, что чем более многообразен культурный слой интеркультуры, тем более инвариантным становится слой «общечеловеческих» ценностей при последовательной смене одной культуры другой в одном и том же социокультурном пространстве.
Вот как Злобин рассказывает о пестроте американского общества и об истории этой пестроты.
«Вся история Америки отражает путь ее освоения. По ней шли то французские, то испанские, то немецкие, то голландские, то английские волны первопроходцев. Это нашло отражение в топонимике. Тут есть «французские» города и улицы - от многочисленных Парижей и бесконечных Версалей почти в каждом штате до многомиллионного Сент-Луиса в Миссури и площади перед Белым домом в Вашингтоне, названной в честь маркиза де Лафайета. Есть «немецкие» города - от разного размера Берлинов и Джермантаунов до не менее многочисленных Фридрихсбургов и Карлсбадов. Конечно, сильно распространены испанские названия - они есть даже в названиях штатов: Невада и Калифорния, Флорида и Нью-Мексико, Техас и Колорадо, не говоря уже про Пуэрто-Рико или Гуам. Крайне многочисленны голландские названия - от всем известного Гарлема до бессчетных Амстердамов и Бергеров (кстати, первое название Нью-Йорка было Новый Амстердам). Английские названия представлены в большом количестве - Лондоны и Фултоны, Бирмингемы, Брайтоны, Бристоли и Кембриджи. Есть в США Варшавы, Белграды, Вены, Праги, Стокгольмы, Мадриды, Венеции, Римы, Трои и Глазго. Есть - и не по одному - города и городки с названиями Москва, Санкт-Петербург, Одесса…» [8].
Здесь очень важно, что Америка - это страна поселенцев и переселенцев. Надо полагать, что именно эта «переселенческая» судьба Соединенных Штатов сделала их изначально интеркультурной территорией. Тот, кто уехал из Старого Света в Новый, отчасти уже простился со своей культурой. Насколько он мог, он нес ее с собой. Но, проходя по территории, уже носившей на себе аборигенов и переселенцев, ощущая себя одной из волн, которая прокатывается по новому миру, люди, очевидно, теряли ощущение того, что это страна их культуры (хотя бы и частично перенесенной). Напротив, в них и в «новой территории» должно было расти ощущение, что пространство и время «здесь и теперь» находится вне их культуры. Или росло ощущение «внекультурности». Они рассеивали привычные для них имена вокруг себя, но это рассеивание должно было мало влиять на изначально интеркультурный характер пространства и времени нового социокультурного поля.
«Освоение Нового Света шло волнами. Закладывались новые города, которые назывались близкими для первооткрывателей именами. Таким же образом получали названия улицы и пригороды, горы и реки, долины и ущелья. Потом приходила следующая волна эмигрантов, и кое-что переименовывалось. Иногда - неоднократно. Топонимика США - это история освоения и развития страны. В больших городах возникли Чайна-тауны, где живут китайцы. Там говорят по-китайски, а все дорожные и уличные указатели дублируются на этом языке. Появились «маленькие Италии», где селились итальянцы, - там обычно расположены хорошие рестораны. Есть и французские районы, особенно в городах на юге страны, таких как Новый Орлеан и другие, где и сейчас можно попробовать блюда классической французской кухни, познакомиться со старинными традициями и услышать язык, на котором в самой Франции уже очень давно никто не говорит. Есть знаменитый Брайтон-Бич в Нью-Йорке, ставший основным местом поселения русскоязычных эмигрантов в США и окруженный районами сравнительно компактного проживания других меньшинств, в основном из стран Латинской Америки и Восточной Европы. На Брайтон-Бич не только говорят по-русски, но и названия магазинов и ресторанов, офисов докторов и адвокатов тоже пишут на русском» [8].
При таком неоднократном заселении переселенческой территории должно было постепенно утрачиваться чувства культурного постоянства, которое высоко в национальных культурах Старого Света. Должна была постепенно утверждаться некая культурная инварианта.
Можно сказать следующее: в Америке никогда не было государственной культуры. (Хотя в европейских государствах такая культура и язык были.) Надо полагать, что именно это создавало резкий контраст между европейской интеркультурной зоной и американской. В американскую область уезжали не только из культурных зон, но и из европейской интеркультурной зоны. Особенно тогда, когда после первой мировой войны там стали складываться культурные ремиссии в виде тоталитарных обществ.
Если считать, что подавляющее число иммигрантов уезжало - именно уезжало - из своих культур, то это должно было создавать некое интеркультурное давление внутри области, куда они приезжали. Вот как Злобин пишет о русской иммиграции в Америку.
«В конце XIX в. началась массовая эмиграция из России в Америку. Если с 1820 по 1870 г. только около 8 тыс. русских переехали в США, то в 1891-1900 гг. их было уже 600 тыс., в 1901-1910 гг. - 1,6 млн., с 1911 по 1917 г. эмигрировали еще около миллиона человек. В число иммигрантов того времени входило немало евреев, бежавших от погромов, молокан и староверов, искавших в США свободы вероисповедания.
Вторая волна эмиграции из России была вызвана революцией 1917 г. и Гражданской войной. Тогда Америка стала второй после Франции целью бегства бывших российских подданных. В числе новых иммигрантов в Америку попали люди, оказавшие огромное воздействие на ее развитие: изобретатель вертолета и аэросаней Игорь Сикорский, «отец» телевидения Владимир Зворыкин, изобретатель лампы накаливания Александр Лодыгин, создатель крупнешей технологической компании Амpex Александр Понятов. Я уж не говорю про Игоря Стравинского, Владимира Набокова, Сергея Рахманинова и многих других. Есть одно поразительное явление - полное отсутствие каких-либо русских имен в… политике и общественной деятельности. Все этнические группы в США стараются продвинуться не только в бизнесе и сфере развлечений, но и в политике, управлении, на общественном поприще. Однако в США нет и никогда не было сенаторов и конгрессменов, министров и губернаторов с русской кровью или корнями в России. Нет мэров и общественных деятелей, отождествляющих себя с историей России» [9].
С одной стороны, в этом можно видеть специфику русской эмиграции. Переселенцы из России находились в конфронтации с общественной деятельностью. Они не хотели ей заниматься даже в Америке. С другой - в этом можно видеть некое предельное выражение интеркультурности (правда, только в отношении политики разного масштаба). Но если в этом видеть локальное выражение глобального феномена, то Америка получиться местом, куда уезжали «беглецы от культур». Америку можно считать точкой, в которой сходились линии «бегства от культуры».
До германского фашизма многие европейцы искали интеркультурного убежища в Европе. Германский фашизм заставил их бежать гораздо дальше - в Америку. Америка становилась интеркультурой по-преимуществу. Интеркультурой не только в силу внутренних принципов, но и в силу своего «межкультурного», «по ту сторону культур и их борьбы» положения.