Когда речь идет о понимании высказывания/предложения, необходимо различать два типа понимания его значения. В одном случае мы можем определить истинностные условия предложения (мы целиком понимаем пропозицию, которую выражает предложение), тогда можно говорить о полном понимании. Например, если я утверждаю: «По утрам на небе виднеется меньше звезд, чем по вечерам», другой человек способен полностью понять это предложение и определить, является оно истинным или ложным. Другой вид понимания - когда мы полностью понимаем значение слов, составляющих предложение, однако не можем определить истинностные условия предложения. Так, если я вижу написанное предложение «Я умен», мне не известны его условия истинности до тех пор, пока я не знаю его автора. В данном случае в предложении было задействовано индексное выражение, и по этой причине без знания контекста мы не можем знать и пропозицию, которое предложение выражает. Тем не менее, зная этот контекст и понимая семантическую информацию, которую несет слово «я» (всегда указывает на автора слов), можно легко определить истинностные условия предложения. Полезно здесь обратиться к различию между символом (character) и содержанием (content), предложенным Д. Капланом [6]. Символ для индексных выражений - это то семантическое значение, которое они имеют безотносительно контекста (для «я» символом будет что-то вроде «автор этих слов»), благодаря которому, будучи использованным в контексте, они указывают на объект. Более сложный случай представляют собой такие индексные выражения, как «она», поскольку знание контекста и понимание значения этого выражения не в полной мере достаточны для определения истинностных условий предложения (я не смогу полностью понять предложение с этим выражением, если в комнате находится 10 женщин, и я не обладаю никакой дополнительной информацией, которая позволяла бы однозначно определить, о ком конкретно идет речь). Тем не менее и это выражение «она» несет в себе информацию семантически (независимо от конкретного употребления в конкретной ситуации) - каждый, знающий его значение, понимает, что оно указывает на человека женского пола (и только одного) или на конкретный объект (и только один), обозначаемый существительным женского рода (в русском языке, в частности).
Однако имена в нашем языке функционируют совсем не так, как предполагал Фреге, т.е. они действуют совершенно иначе, чем дескрипции. Имя скорее действует, как «он» или «она», - оно определяет в некоторой степени своего референта семантически («Екатерина» - обозначает женщину, а не мужчину, указывает на одного человека в любом данном контексте, указывает на человека, в действительности носящего это имя, - более нам ничего данное имя не сообщает), но оставляет большой пробел в нашем знании истинностных условий предложений, в которые оно входит, если это предложение рассматривается без контекста его конкретного употребления. Если я слышу предложение «Саша родился 13 октября 1982 года», я не могу определить истинностные условия данного предложения, несмотря на то, что остальная часть предложения несет достаточно конкретную семантическую информацию. И если бы вместо этого предложения мне было бы дано такое предложение, где задействована дескрипция, а не имя: «Молодой человек, который был единственным студентом мужского пола филологического факультета МГУ в 1999, родился 13 октября 1982 года», то я могла бы узнать, истинно оно или ложно. Даже если мне ничего не известно о гендерном составе студентов филологического факультета МГУ, мне не нужно получить никакую дополнительную информацию о значении выражений, входящих в состав данного предложения, я знаю полностью пропозицию, которую выражает это предложение, я полностью понимаю его условия истинности.
Даже если мы рассмотрим пример из работ Фреге, где употребляются имена, обладающие более однозначно закрепленными за ними конвенционально значениями, такой как «Аристотель был учителем Александра», то и в данном случае нам следует проявить должную осторожность. Нам может показаться только на первый взгляд, что это предложение семантически выражает пропозицию, но при более внимательном рассмотрении мы поймем, что это не так. Мы предполагаем на основе некоторых прагматических соображений (Фреге - философ и, наверное, речь скорее идет об известном философе, чем о другом человеке с именем Аристотель, тем более, что философ Аристотель был учителем известного Александра, и т.п.). Услышав или прочитав это предложение вне контекста, я не могу определить его истинностные условия. Ведь если речь идет об Александре - моем брате из Нарьян-Мара, то это предложение будет ложным. И история, конечно, знает более чем одного Аристотеля.
Фреге представлял, что в идеальном языке каждое имя будет обозначать только одного носителя. Но по всей видимости, многозначность имен - это не их вторичное и случайное свойство, а некоторый их существенный атрибут: семантика имени настолько бедна, что позволяет одному имени обозначать бессчетное количество объектов, которые не объединены никакой общей характеристикой (за исключением того, что все они носят это имя).
Помимо этого, проблема в данном случае лежит глубже, чем просто возможность существования нескольких носителей одного и того же имени. В действительности, в самом значении имени нет ничего, что позволяло бы нам детерминировать одну-единственную дескрипцию, которую обозначает это имя, или необходимый кластер Кластерную теорию отстаивали П. Стросон, Дж. Серл. дескрипций. И конечно, ассоциации и индивидуальные представления, которые имеет человек о носителе данного имени, или дескрипции, которые конкретный человек ассоциирует с этим именем, не могут выполнять тех семантических функций, которые требуются от смысла, а именно - детерминацию условий истинности предложений, в которые входит это имя. Ни один из сторонников прямой теории референции не отрицает, что имена имеют некоторые коннотации, например, трудно себе представить, что кто-то будет с гордостью носить фамилию «Чикатило». Однако они отрицают, что такого рода негативные или позитивные ассоциации имеют какое-то отношение к семантическим свойствам имени. (Я уже не говорю о специальных модальных сложностях фрегевской семантики, сформулированных С. Крипке [7].)
Именно поэтому допущение смыслов имен (как дескрипций) кажется ad hoc шагом: мы принимаем их, чтобы разрешить одну специфическую проблему - значение (meaning) имен в косвенных продолжениях, вопреки тому, что это противоречит некоторым хорошо известным фактам о том, как работает язык.
Семантическая невинность (innocence).
Данный принцип был сформулирован в работе Д. Дэвидсона «О местоимении «что»»: «Со времени Фреге философы утвердились во мнении, что предложения содержания в разговоре о пропозициональных установках могут странным образом указывать на такие сущности, как интенсионалы, пропозиции, предложения, высказывания и надписи. Странной эту идею делают не эти сущности, с которыми все в порядке, когда они на своих местах (если таковые имеются), а представление, согласно которому слова, обозначающие планеты, людей, столы и гиппопотамов в косвенной речи, могут сменить эти обычные референции на экзотические. Если бы мы смогли вернуть нашу семантическую невинность, которой мы обладали до Фреге, то я думаю, нам показалось бы совершенно невероятным, чтобы слова «Земля вертится», произнесенные после слов «Галилей сказал, что», значат что-либо или указывают на что-либо кроме того, что они обычно значат или на что указывают в других обстоятельствах» [8. С. 161] (курсив мой. - Е.В.). На мой взгляд, данный принцип очень важен для семантики и любой концепции, предлагающей решение загадки Фреге, с учетом данного принципа следует отдать предпочтение перед теорией, которая решает ее без его учета. Язык способен выполнять свои многочисленные функции благодаря тому, что выражения языка имеют стандартные значения, сочетая их различным образом, мы способны выражать бесчисленное количество мыслей, и нарушение данного принципа ведет к нарушению принципа композициональности.
Верование - это отношение к пропозиции.
Все предложения о верованиях имеют определенную характерную логическую форму. Эта логическая форма сходна (на первый взгляд, ведь логические формы не даны нам непосредственно) с логической формой предложений, выражающих отношение между двумя объектами, такими как «стул находится справа от стола» - «aRb». Верование логически выглядит как отношение к пропозиции, например, в предложении «Фалес верил, что...», речь идет об отношении «верить», в котором стоит Фалес, и пропозиция «что...». Утверждение о том, что верование является отношением к пропозиции, логически не зависит от того, какую концепцию пропозиций тот или иной философ принимает.
Несмотря на кажущуюся очевидность данного принципа, а также его распространенность в современной философии, на мой взгляд, у нас есть некоторые основания для того, чтобы сомневаться в его истинности.
Во-первых, грамматическая форма предложений может скрывать их логическую форму. Рассмотрим, например, такое слово, как «любить». По форме предложений, в которые оно входит, это слово обозначает отношение. Тем не менее, это можно подвергнуть сомнению. К примеру, согласно моим семантическим интуициям, предложение «Мой сын любит Санта Клауса» может быть истинным. Однако если это так, то «любить» не будет являться отношением (поскольку Санта Клауса не существует). Рассмотрим другой пример: «Многие люди любят бога»: я могу сказать, что это предложение является истинным, даже не поднимая вопрос об онтологическом статусе бога.
Во-вторых, верования не обязательно должны быть выражены предложениями именно в такой форме. Они могут быть выражены, например, таким образом: «по моему мнению, Фосфор есть Венера», «на мой взгляд, Фосфор есть Венера», а также они могут быть выражены просто «Фосфор есть Венера».
В-третьих, нам на сегодняшний момент не известно, что такое верование как феномен сознания, и мы не можем делать никаких предположений и выводов о его природе на основании структуры предложений. Нам известно только, что верования должны представлять мир каким-то образом, что они (по крайней мере, некоторые из них) должны быть истинными или ложными, а значит, должны иметь условия истинности. В конце концов, предложения естественных языков также имеют условия истинности, но они не являются отношениями к пропозициям.
Я полагаю, что отрицание этого принципа (по меньшей мере, воздержание от его принятия) позволило бы нам оставаться в семантической плоскости при рассмотрении проблемы приписывания верований и сосредоточиться на условиях истинности таких предложений, а не на том, что происходит или не происходит в голове у кого-то.
4. Принцип спецификации Этот принцип был впервые сформулирован и подвергнут критике, насколько мне известно, в работах Кента Баха [9, 10]..
Согласно этому принципу, предложение, следующее за «что», полностью специфицирует верование того, кому это верование приписывается. Этот принцип связан с принципом «верование есть отношение к пропозиции», но в то же время отличается от него. Он касается только предложений о верованиях (предложений формы «Х считает, что...») и говорит, что они осуществляют референцию к пропозиции, в которую верит человек, и точно описывают содержание верования.
На мой взгляд, адекватность этого принципа также может быть подвергнута сомнению. Во-первых, он основывается на соображениях такого же толка, как и предыдущий принцип, истинность которого также не очевидна.
Во-вторых, истинностные условия предложений о веровании не предполагают, что верование должно быть описано в точно таких же выражениях, которые бы использовал тот, кому это верование приписывается. Более того, не требуется также соответствия в используемых модусах - de re и de dicto Модус de re используется, если выражение указывает напрямую на объект, модус de dicto - если указание опосредовано дескрипцией (существуют и другие подходы к данному различию). 2 Марк Твен - творческий псевдоним Сэмюэла Клеменса. (вопреки распространенному в философии мнению, что замена возможна, если модус был de re, и невозможна, если модус был de dicto). Можно показать это, используя пример «сказал, что» (вместо «верит, что»), что сделает условия истинности данного предложения более прозрачными для нас.
Мы можем сконструировать ситуацию, в которой некто Петр читал и знает только одно произведение Марка Твена - «Приключения Тома Сойера» и говорит: «Я могу сказать, что автор «Приключений Тома Сойера» - теперь мой любимый писатель». Другой человек, Илья, хорошо знакомый с писателем лично и с его творчеством, может сказать в кругу других друзей Сэмюэла Клеменса2: «А Петр сказал про тебя, что ты его любимый писатель», очевидно используя местоимение «ты» в модусе de re.
Другими словами, я могу сделать de re сообщение, даже если изначально Петр использовал имя «Твен» в модусе de dicto (мое сообщение окажется ложным, тем не менее, если выяснится, что «Приключения Тома Сойера» принадлежит перу другого автора и было случайно приписано Клеменсу. Но если фактически Клеменс является автором «Сойера», то я вполне могу сделать такую замену). Я могу найти еще 10 других способов сообщить о том, что сказал Петр.
Например, он может также сообщить другому малокомпетентному, как и Петр, в литературе человеку, прочитавшему только «Приключения Гекльберри Финна»: «Петр сказал, что автор этого произведения (указывает на «Приключения Гекльберри Финна») - его любимый писатель».
Несложно понять, как можно сконструировать и обратную ситуацию (когда сообщение было в модусе de dicto, а сообщение, передающее его, будет в модусе de re).
Объясняется это тем, что модусы определяются употреблением (прагматикой) выражений, они не определяются их семантикой (значением и семантической категорией, к которой выражение принадлежит, и т.п.). Выбор модуса, в котором будут употребляться выражения в предложении, описывающем верование (или утверждения), определяется тем, кто делает это сообщение, а не тем, кому эти верования/сообщения приписываются.