Роман, извлеченный из иркутских преданий. Сочинение И. Калашникова. Ч. 1-4. СПб., 1831»), Е.П. Ростопчина («Василию Андреевичу Жуковскому l'йlйvй au maоtre, l'admiratrice au poкte qu'elle prйfиre entre tous, l'amie affectueuse et reconnaisante а celui, qu'on ne peut connaоtre sans l'adorer. Petersbourg, le 20 avril 1841» [Перевод: Ученица - учителю, поклонница - поэту, которого она предпочитает всем прочим, любящий и преданный друг - тому, кого нельзя знать и не обожать] - на обложке книги «Стихотворения графини Е. Ростопчиной. СПб., 1841», В.А. Соллогуб («Василию Андреевичу Жуковскому от Сочинителя» - на обложке книги «Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение графа В.А. Соллогуба. СПб., 1845»), Н.М. Языков («Василию Андреевичу Жуковскому от сочинителя» - на с. II «Стихотворений» Н. Языкова. СПб., 1833» и «Василию Андреевичу Жуковскому Н. Языков» - на верхней обложке книги «56 стихотворений Н.М. Языкова». М., 1844»), С.П. Шевырев («Василию Андреевичу Жуковскому от автора» - на заглавном листе книги «История русской словесности, преимущественно древней. XXXIII публичные лекции Степана Шевырева, ординарного профессора Московского университета. Т. 1, ч. 2. М., 1846») и т.д. К сожалению, пока не обнаружены книги с дарственными надписями Пушкина и Гоголя, хотя известно, что они были: в библиотеке Жуковского имеется экземпляр повести Н.В. Гоголя «Рим» (оттиск из журнала «Москвитянин». 1842. Кн. 3. С. 22-67), с надписью карандашом: «В.А. Жуковскому». В письме к Жуковскому от 14 (26) июня 1842 г. Гоголь, в частности, сообщал: «А пока посылаю вам вместе с «Мертвыми душами» статью мою «Рим», помещенную в «Москвитянине», которую я для вас отпечатал отдельною брошюрою» [12. С. 70].
Столь же широк диапазон инскриптов европейских авторов эпохи романтизма - от немецкого романтика, автора романа «Странствия Франца Штернбальда» Людвига Тика, подарившего русскому поэту корректурный экземпляр первой части этого своего программного сочинения [13. C. 341-346] и автора романа «Обрученные», итальянского романтика Алессандро Мандзони, до почти неизвестных в России немецкого искусствоведа, автора «Истории изобразительных искусств» (Geschichte der bildende Kьnste. [1843]) Карла Шнаазе (1798-1875) и итальянского натурфилософа Валериано Луиджи Бреры (1772-1840).
Книги, естественно, чаще всего - дары их авторов, однако нередко это и дары друзей, почитателей таланта, не имеющих никакого отношения к авторству, но рождающие импульсы для размышлений и творчества. Так, на заглавном листе экземпляра редкого первого издания 1800 г. «Ироической песни о походе на половцев удельного князя Новагорода-Северского…» читаем: «Песнь древнего барда новому трубадуру дарит Андрей Тургенев в знак дружбы на память любви. 1800 ноября 24» (см. об этом: [14. C. 25-27; 15. С. 123-124]). Этот подарок задушевного друга юных лет, рано ушедшего из жизни, отзовется в планах исторической поэмы «Владимир» и в оригинальном переложении «Песни о полку Игореве» (1817). Такого же характера дарственная надпись брата Андрея Тургенева Николая Ивановича, будущего идеолога декабризма и одного из первых русских диссидентов, на верхнем форзаце книги «Старинные датские героические песни, баллады и сказки» (Altdдnische Heldenlieder, Balladen und Mдrchen. Ьbersetzt von Wilhelm Carl Grimm. Heidelberg, 1811): «За неимением чего-нибудь порядочного своего прочти чужое. Н.Т. 23 мая 1815». Дерптский друг, педагог и поэт Мартин Асмус (1784-1844) дарит Жуковскому переложение старонемецкой повести «Бедный Генрих» (Der Arme Heinrich. Eine altdeutsche Erzдhlung. Herausgegeben von J.G. Bьsching. Zьrich, 1810). Известный немецкий врач и естествоиспытатель, тесть А.С. Стурдзы и берлинский собеседник Жуковского в 1820- 1821 гг. Христиан Вильгельм Гуфеланд (1762-1836) - популярное в то время сочинение И.-Г. Фихте «Наставление к внутренней жизни» (Die Anweisung zum seeligen Leben, oder auch die Religionslehre. Berlin, 1806) со следующей надписью на форзаце: «Seinem Freunde Suckowsky D. Hufeland. Berlin, 8 May, 1821». Об интересе Жуковского к сочинениям немецкого философа известно из дневниковой записи от 4 (16) и 11 (23) апреля 1821 г. [16. Т. 13. C. 161- 162, 165].
Кузина немецкого писателя-романтика Генриха фон Клейста, хозяйка литературного салона в Берлине Мария фон Клейст (урожд. Гвалтиери; 1761-1831) дарит Жуковскому незадолго до своей смерти экземпляр переложения индийской повести «Наль и Дамаянти» (Nal und Damajanti. Eine indische Geschichte bearbeitet von Friedrich Rьckert. Frankfurt, 1828), что стало импульсом для перевода этого произведения.
И таких примеров достаточно, и все они красноречивое свидетельство того, что книжный инскрипт по природе своей сюжетен: за ним - новые имена и факты. Это своеобразный клубок, из которого вытягивается нить взаимоотношений, биографических сведений и неизвестных эпизодов творческой биографии поэта. Инскрипт стереоскопичен и объемен. Он существует не сам по себе, а в большом контексте историко-литературных взаимоотношений, творческой лаборатории, ассоциативных связей, мемуаров и эпистолярия - и еще того, что можно назвать «Жизнь и Судьба».
История четырех инскриптов из книжного собрания Жуковского, выбранных для разговора, - наглядное тому подтверждение.
В библиотеке Жуковского (Онегинское собрание) находится «Опыт теории налогов» Н.И. Тургенева (СПб., 1818). На обложке черными чернилами написано: «Его Высокоблагородию Василию Андреевичу Жуковскому от Автора». Если учесть, что «после поражения декабристов 14 декабря 1825 г. книга Тургенева была изъята из библиотек, ее разыскивали и уничтожали найденные экземпляры» [17. C. IX], то становится очевидным важное ее значение в идейном развитии поэта. Он не только сохранил эту книгу с дарственной надписью приговоренного заочно к смертной казни декабриста, но и оставил в ней свои маргиналии.
Важную роль в формировании общественной позиции Жуковского 1820-х гг. сыграло его знакомство с основами политической экономии, увлечение которой - «характерная черта для передовой молодежи тех лет» [18. C. 43-44]. Даже пушкинский Онегин «<...> читал Адама Смита // И был глубокий эконом…». В книжном собрании Жуковского имеется целый ряд трудов по политической экономии, в том числе популярные в то время сочинения Сисмонди (Sismondi J. Ch. Nouveaux principes d'йconomie politique. Vol. 1-2. Paris, 1827), Сея (Say J.B. Catechisme d'йconomie politique. Bruxelles, 1832), Адама Смита (Smith A. Essais philosophiques. Vol. 1-2. Paris, 1797), Шторха (Storch H. Cours d'йconomie politique. Vol. 1-5. Paris, 1823-1824) и др.
Чтение и изучение этих трудов не было самоцелью. Проблемы внутренней политики России, ее экономики, положение крепостного крестьянства заставляли передовое русское дворянство внимательнее относиться к этой науке, используя ее завоевания для решения конкретных задач политического развития России. В предисловии к «Опыту теории налогов», характернейшему образцу декабристской мысли, Н.И. Тургенев так определил значение этой науки в жизни общества: « она благотворна в действиях на нравственность политическую», а занимающийся политической экономией « невольно привыкает ненавидеть всякое насилие, самовольство и в особенности методы делать людей счастливыми вопреки им самим» [19. С. 9. Экземпляр этого издания с пометами Жуковского находится в Онегинском собрании его библиотеки (Пушкинский дом. № 86 3/5)]. Общение Жуковского с будущими декабристами, в особенности с Н.И. Тургеневым в середине 1810-х гг., способствовало пониманию значения этой науки, а чтение «Опыта теории налогов» стимулировало этот процесс проникновения в тайны политэкономии.
История взаимоотношений Н.И. Тургенева и Жуковского исследована пока недостаточно. Более подробно говорится об их отношениях в 1840-х гг. [20. C. 207-227], в то время как их контакты арзамасской поры почти не раскрыты. Прежде всего необходимо заметить, что сам процесс напечатания «Опыта теории налогов» неразрывно связан с атмосферой «Арзамаса». Начиная с 1817 г. Н.И. Тургенев в дневнике и письмах постоянно говорит о чтении рукописи «Опыта» арзамасцами:
1 февраля 1817 г.: «Мои налоги брат (имеется в виду арзамасец Александр Тургенев. - А.Я.) прочел. Теперь отдаются на прочтение Блудову и Дашкову; если и они скажут да, то буду печатать» [21. C. 211].
12 февраля 1817 г.: «Книгу мою отдал Блудову. Если скажет, что годится, то напечатаю» [21. C. 212].
1 апреля 1817 г.: «Книгу мою Блудов прочел. Я исправил некоторые места по его замечаниям. Но теперь еще совершенно не решился. Десять раз примерь да один раз отрежь» [21. C. 219].
Несомненно, что выбор читателей у Тургенева был строг: это были арзамасцы с выраженным интересом к политике. Тем показательнее, что к середине 1817 г. в их числе оказался и Жуковский. Тургенев уже давно обратил внимание на него. Еще в конце 1816 г. он замечает: «Литературу российскую обогащает только Жуковский» [21. C. 205], а позднее, посещая заседания «Арзамаса», отмечает: «Жуковский и Блудов всегда читают речи и очень забавные. Литературные хамы на них всегда сердятся, а они над ними смеются, и дело делают» [21. C. 209]. Видимо, и рекомендации брата, и собственные наблюдения определили симпатию и доверие Николая Тургенева к Жуковскому. И вот в приписке к письму С.И. Тургеневу от 5 августа 1817 г. автор «Опыта» сообщает: «Книгу мою читаю я с Жуковским и думаю, что решусь печатать» [21. C. 229].
Постепенно отношения с Жуковским приобретают не просто дружеский, но и идейный характер. В дневнике от 27 мая 1817 г. Тургенев записывает: «Вчера после библ<ейско>го общ<ест>ва сидел я с Жук<овским> долго у Мих. Орлова. Много говорили, много болтали…» [22. C. 37]. Трудно говорить о позиции Жуковского в этих разговорах, но, вероятно, эти беседы не прошли бесследно. Ведь не случайно одним из участников задуманного политического журнала, главная цель которого «состоит в том, чтобы распространить у нас здравые идеи политические», Тургенев хотел видеть Жуковского. Если учесть, что этот замысел относится уже к 1819 г. (т.е. после выхода «Опыта теории налогов» и прекращения деятельности «Арзамаса»), то очевидным становится доверие Н.И. Тургенева к общественной позиции поэта.
Как уже было сказано, в библиотеке Жуковского имеется экземпляр первого издания «Опыта теории налогов», дарственная надпись на обложке которого - отражение симпатии его автора к одному из читателей рукописи. Это произведение, в весьма искусной форме пропагандирующее необходимость борьбы с рабством, было тщательно прочитано Жуковским, о чем свидетельствует исправление даже всех опечаток в тексте. Однако наибольшее внимание привлекла первая глава книги. Именно в ней на с. 4-13 сосредоточены пометы читателя, которые заключаются в отчеркиваниях, подчеркиваниях и записях: их полный текст приводится в моей статье «Круг чтения В.А. Жуковского 1820-1830-х годов как отражение его общественной позиции» [23. C. 474-476].
Пометы Жуковского позволяют говорить, что пафос этого сочинения был в основном воспринят поэтом. Не случайно он сосредоточил их именно в программной первой главе «Происхождение налогов», в которой особенно остро был поставлен вопрос о взаимосвязи налогов со степенью образованности общества и положением народа. Не вдаваясь в экономическую сущность теории, Жуковский чутко улавливает ее методологическое значение. Все три отчеркивания, сделанные в книге (с. 7, 8, 13), касаются вопроса о благосостоянии народа: Жуковский выделяет в книге Тургенева мысль о том, что его истинным показателем является система налогов.
Он прежде всего старается понять, как политика государя в области налогов отражается на благосостоянии общества. Почти одновременно в читательских пометах, сделанных на страницах статьи немецкого моралиста и философа Иоганна Якоба Энгеля (1741-1802) «Fьrsten-Wohllust», являющейся составной частью его книги «Fьrstenspiegel» («Зерцало для князей»), и несколько позднее, в статье для журнала «Собиратель» [24. C. 482-489], Жуковский пытается показать, что злоупотребления в налоговой политике могут привести к возмущению народа и мятежу.
Такое осмысление этого вопроса непосредственно связано с пониманием антикрепостнической направленности книги Тургенева. Думается, что подчеркиванием на с. 8 Жуковский акцентирует внимание именно на этом: «благосостояние народа, основанное на законах ненарушаемых, на свободе гражданской» - это истинное благосостояние. На с. 11 Жуковский вдумывается в определение налогов, данное Тургеневым, подчеркивая мысль о том, что «не должно смешивать права требовать податей с правом налагать оныя». Вслед за автором он пытается выявить права и обязанности правительства в налоговой политике, что оно «должно» и что «не должно». Характерно и примечание, которое Жуковский делает к тургеневскому определению налогов. Комментируя слова «налоги есть средства к достижению цели общества или Государства», он на свободном поле страницы 11 пишет: «а цель: благоденствие общее и частное».
Выделяя эту мысль как особенно значимую, Жуковский подчеркивает эти слова. Такое определение цели общества соприкасается с терминологией ранних декабристских организаций, в частности «Союза благоденствия». Само понятие «благоденствия» является сквозным в книге Тургенева буквально с первой страницы: «богатство ведет к благоденствию»; «свобода новейших народов рождалась и укреплялась вместе с их благоденствием»; «истинные правила, на коих зиждется, которыми сохраняется благоденствие народа…» В «Русской Правде», программном документе декабристов, читаем: «Цель гражданского общества состоит в благоденствии всего общества и каждого члена онаго в особенности» [24. C. 113]. Разумеется, содержание этого понятия, как и определение цели общества, было различно у Жуковского и декабристов, но сам факт близости их терминологии весьма примечателен.
Говоря о восприятии Жуковским антикрепостнической направленности книги Тургенева, хотелось бы обратить внимание на один факт их дальнейших взаимоотношений. В «Записке о Н.И. Тургеневе» (1827), основная цель которой была облегчить участь Тургенева и оправдать его в глазах Николая I, Жуковский настойчиво подчеркивает, что «главным его (Тургенева. - А.Я.) желанием, которое направляло все его действия, было уничтожение рабства помещичьих крестьян». Далее автор «Записки» замечает: «Но в чем же состояли сии свободные мысли? Все более или менее относились к главной, то есть к освобождению крестьян» [25. C. 18]. Снимая с Тургенева обвинения в якобинстве, Жуковский вновь пишет: «<...> весьма легко смешать с понятием о свободе крестьян понятие о любви к необузданности, о республике и назвать якобинцем того, кто говорит, что людей продавать не должно» [26. C. 19]. Всем ходом своих рассуждений Жуковский пытается убедить судей Тургенева в том, что борьба последнего за освобождение крестьян является делом законным и полезным для общества.
Но если отчеркивания и подчеркивания в книге лишь немое согласие с автором, то обширная запись на с. 5 - кульминация размышлений поэта. Уже ее начало носит полемический оттенок и словно продолжает незаконченный спор: «А Николай Иванович! Вы ли это?». Жуковский констатирует какие-то изменения в позиции Тургенева, возможно связанные со спором вокруг вопроса о взаимоотношении «друзей свободы и просвещения» и народа. Видимо, Тургенев стал более трезво оценивать возможности «друзей свободы». Жуковский своей обширной записью пытается наметить диалектику этих взаимоотношений. Он, с одной стороны, не отрицает необходимости воздействовать на народ, а с другой - подчеркивает важное значение подготовленности и своевременности этого воздействия: « искусство состоит в том, чтобы увидеть в пору ту минуту, в которую у него рука готова для приятия, и в том, чтобы заставить его подать руку. В сжатый кулак денег не вложишь». Подчеркивая в тексте своей записи опорные слова, читатель «Опыта» еще раз заостряет момент подготовленности народа для восприятия тех или иных идей: « что будучи и благодеятельно само по себе, есть еще призрак, будучи несвойственно на то время народу».
Спор о воздействии на народ идей просвещения у Жуковского обретает своеобразный характер: он видит в народе важную общественную силу. Выделяя слова «народ ничего не принимает, он берет», он одновременно отмечает и силу народа, и важность его подготовленности к восприятию определенных идей. Не принимая на веру слова «друзей свободы и просвещения», народ, по мнению Жуковского, берет то, что отвечает его коренным интересам и к чему он морально готов.