Инскрипт в творческой системе В.А. Жуковского и в книгах из его библиотеки
Делается попытка рассмотреть дарственные надписи (инскрипты) на книгах из библиотеки В.А. Жуковского как репрезентанты его дружеских отношений с известными деятелями русской и зарубежной культуры и на их основе обозначить некоторые характерные особенности литературной и общественной позиции поэта. Впервые вводимые в научный оборот, эти инскрипты - органическая часть русского литературного быта 1810-1830-х гг.
В широком смысле слова инскрипт - надпись. В своем историческом значении это один из видов письменных памятников древности, так как надписи высекались на стенах храмов, дворцов, на плитах гробниц, на скалах и т.д.
Постепенно надпись обретает жанровый и литературный статус. В стихотворной «Антологии» Константина Кефалы разного типа надписи растворяются в большом пространстве древнегреческой эпиграммы [1. C. 291-297]. В составе же известных антологий поздней латинской поэзии она выделяется в особые разделы со следующей рубрикацией: «Посвятительные надписи», «Надгробные надписи», «Надписи разного содержания» [2. C. 524-550]. Один из авторитетнейших исследователей этого периода античной поэзии М.Л. Гаспаров связывает с инскриптом как разновидностью эпиграмматической поэзии процесс становления «низовой литературы» и путь к лаконизму как форме особой лирической экспрессии, пришедшей на смену эпической описательности [2. C. 22].
В перспективе этой литературной формы - малый стихотворный жанр, популярный в русской поэзии XVIII и начала XIX в.: надпись к статуе, портрету, в альбом. Достаточно вспомнить «Надпись на иллюминацию» М. Ломоносова, к монументу Петра Великого Г. Державина, «Надпись на статую Купидона» Н. Карамзина или «Надпись к Амуру» И. Дмитриева, классические пушкинские «К портрету Жуковского», «На статую играющего в бабки», «Царскосельская статуя», многочисленные эпитафии (см.: [3. C. 5-24]), чтобы увидеть тематический диапазон надписи и ее историческую перспективу. Показательно, что в 1817 г. журнал «Вестник Европы» объявляет конкурс на надпись к портрету В.А. Жуковского, в котором участвуют многие литераторы того времени [4. C. 187].
В творческом наследии самого Жуковского это тоже довольно популярный жанр. Можно даже говорить о любви первого русского романтика к надписям, что было связано с его романтической философией памятивоспоминания. Одно перечисление их образцов красноречиво: «Эльмина к портрету матери», «М* на Новый год, при посылке книги», «При посылке альбома», «Стихи, вырезанные на гробе А.Ф. С-ой», «К А* при подарке Аполлона», «Надпись к солнечным часам в саду И.И. Дмитриева», «Стихи на портрете А.А. Плещеева», «Надпись на картинке, изображающей три радости…», «И.Д. Полтарацкой, при посылке стихотворений в первом издании», «К портрету великой княгиги Александры Федоровны», «На смерть чижика», «Надгробие И.П. и А.И. Тургеневым», «К портрету имп. Елизаветы Алексеевны», «К портрету Батюшкова», «К портрету Гете», «К своему портрету», «Д.В. Давыдову при посылке издания “Для немногих”» и т.д. Хронологический период создания перечисленных надписей - 1806-1843 гг., почти вся творческая жизнь поэта. Поэтический диапазон - самый разнообразный: от шутливой альбомной надписи до эпитафии, от характеристики царственной особы до эстетической декларации. Любопытным феноменом этих опытов Жуковского является «Певец во стане русских воинов» - поэтический венок надписей к портретам героев Отечественной войны 1812 г.
Инскрипты как дарственные надписи на книгах тоже древний жанр, родившийся вместе с рукописной книгой, что придает ему оттенок «вторичной авторизации» и определяет в дальнейшем «интимизацию печатного издания, его адресованность», «промежуточное место между литературным произведением и бытовым документом», сопрягает литературу с литературным бытом [5. C. 5-6].
В этом смысле инскрипты обладают самыми разными формами: в них «проглядывают и мерцают решительно все виды и жанры литературы» [6. C. 303]. Но во «вторичной авторизации» принципиально важна установка на диалог, и в этом диалоге открывается большое историко-литературное пространство. Через дарственную надпись на книге, принадлежащую писателю, прослеживается история личных и творческих отношений адресата и адресанта, выявляются новые факты писательской биографии и творческой лаборатории. Инскрипт - своеобразный репрезентант книжной культуры определенной эпохи и литературного этикета той или иной страны.
Принципиально важен контекст надписи: ее следы в дневнике, эпистолярии, мемуарах, поэзии, ассоциативный фон и т.д. Одним словом, книжный инскрипт многозначен: 1) это факт книжной культуры; 2) феномен бытовой культуры и литературного быта; 3) историко-литературное явление; 4) источник творческой лаборатории. Говоря словами Жуковского, «посол души, внимаемый душой», ибо дарственная надпись нередко проявляет «вещественные доказательства невещественных отношений» и входит в сферу социологии творчества и психологии человеческих отношений.
Интерес к проблемам литературного быта активизировал исследовательское внимание к проблемам книжной культуры и развитие соответствующих направлений книговедения. Появились исследования об экслибрисе, книжной иллюстрации, рисунках писателей, альбомах, книгоиздательском деле и книготорговле.
Точкой отсчета в изучении книжного инскрипта можно считать состоявшееся в начале 1979 г. специальное заседание круглого стола редакции журнала «Вопросы литературы», посвященного теме «Писательский автограф на книге» [6. C. 302-306]. Выступления Л. Озерова, В. Лидина, В. Лаврова, К. Ваншенкина, И. Гринберга в основном имели библиофильскую направленность и носили эссеистический характер. Сами выступающие подчеркивали, что это всего лишь «разведка темы», а ведущий заседания Е. Осетров в заключение сказал, что проблема писательского автографа - это «огромный, пока малоизученный материал, который ждет своих исследователей» [6. C. 306].
На конец 1970-х - начало 1980-х гг. приходится увлечение книжным инскриптом. В 1979 г. появляется статья Л. Озерова «Надпись на книге», которая заканчивается характерными словами: «Моя статья является разведкой темы, записками поэта, почувствовавшего необходимость дать первые рабочие контуры возможного в дальнейшем исследования. Лиха беда начало. А там добавятся все новые и новые факты и - дело пойдет» [7. C. 243]. И поэт оказался прав. В 1982 г. в специальной серии издательства «Книга» появляется сборник «А.С. Пушкин и книга» со статьей В.Э. Вацуро, где особый раздел посвящен данной проблеме. В том же году в блоковском (92-м) томе «Литературного наследства» напечатана большая подборка материалов под названием «Дарственные надписи Блока на книгах и фотографиях» со вступительной статьей В.Я. Мордерер и А.Е. Парниса [8. C. 5-152]. Еще раньше в чеховском томе «Литературного наследства» была опубликована статья Н.А. Роскиной «Дарственные надписи на книгах и фотографиях Чехова» [9. C. 265-292]. Наконец, в 1988 г. появляется специально посвященное инскриптам издание «Автографы современников Пушкина на книгах из собрания Государственного музея А.С. Пушкина: Аннотированный каталог», воссоздающая свод инскриптов пушкинской поры.
Все это позволяет констатировать не только обострившийся интерес к проблеме книжного инскрипта, процесс формирования его истории и типологии, но и уполномочивает сделать некоторые предварительные обобщения.
Во-первых, основное внимание уделяется инскрипту одного автора, точнее, писательскому инскрипту (Пушкина, Чехова, Блока).
Во-вторых, авторский инскрипт рассматривается как летопись творческих взаимоотношений (например, Блока и Иванова-Разумника).
В-третьих, выявляется связь инскрипта с творческой лабораторией писателя, с его эпистолярием, посланиями и т.д.; через содержание инскрипта определяется его историко-литературный и общественный смысл.
В этом отношении показательны инскрипты Жуковского, сохранившиеся в различных книжных и музейных собраниях.
Классическим образцом стала надпись Жуковского на своем портрете, подаренном Пушкину: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820 марта 26 великая пятница». Кроме свидетельства удивительной человеческой щедрости и доброты дарителя, в этом инскрипте сконцентрирована судьба русской лиро-эпической поэмы (от неосуществленного замысла исторической поэмы «Владимир» Жуковского к «Руслану и Людмиле»), ее арзамасский подтекст, история личных и творческих отношений двух великих русских поэтов.
Дарственная надпись Жуковского на титульном листе его «Баллад и повестей» (СПб., 1831): «Чу от Светланы» [10. C. 111] - отражение истории арзамасского братства. Через 13 лет после завершения деятельности «Арзамаса» Жуковский-Светлана напоминает своему другу и поэтическому коллеге Д.В. Дашкову, получившему знаковое прозвище из его баллад как символ поэтической чуткости и человеческой отзывчивсти, о годах юности и творческого сотрудничества, а его сборник во многом подводил итог балладного жанра, который определял характер арзамасского общества.
Другая надпись на подобном же экземпляре сочинений поэта гласит: «Сказочнику от Балладника» [10. C. 113], и в ней - уже память недавнего царскосельского соревнования Жуковского и Пушкина в освоении жанра стихотворной сказки. Как и в 1820 г., Жуковский вновь видит в Пушкине «победителя» в этом поэтическом поединке, оставив за собою приоритет в области балладного жанра и прежнее прозвание «балладник».
Показательна надпись на форзаце отдельного издания стихотворной повести Жуковского «Ундина» (СПб., 1837), подаренного А.И. Тургеневу 3 марта 1837 г.: «Другу Тургеневу от Жуковского. (1799-1837)» [10. C. 116]. Если первая часть инскрипта достаточно традиционна и фиксирует лишь факт многолетней дружбы Жуковского и Александра Ивановича Тургенева, то вторая часть - даты в скобках - и необычна, и многозначна. Это годы жизни совсем недавно погибшего А.С. Пушкина, архив которого в это время разбирал Жуковский, и в дарственной надписи общему другу они появляются как залог памяти о Пушкине; таким образом, история возникновения стихотворной повести Жуковского как этапа на пути сближения поэзии и прозы вписана в контекст не покидающих всех современников и друзей безвременно погибшего поэта. А.И. Тургенев, собеседник Пушкина в последние годы его жизни, проводивший поэта в последний путь, не мог не почувствовать подтекста этой надписи.
Одним словом, в истории русского инскрипта Жуковский занимает особое место: он мастер стихотворной надписи вообще, а его инскрипты на книгах не просто «посол души, внимаемый душой», но и характерное явление русского историко-литературного процесса 1810-1840-х гг.
Что касается общих выводов, то очевидно одно: инскрипт как определенная культурно-эстетическая система в пределах личной писательской библиотеки стоит на повестке дня. «Если авторские дарственные надписи - углубление представлений о творческой индивидуальности, то по надписям на книгах, сделанных одному адресату разными авторами, можно судить об этом адресате. Надписи такого рода сочетаются в общую характеристику человека» - это суждение Л. Озерова [7. С. 243] приобретает методологическое значение при анализе инскриптов в составе библиотеки В.А. Жуковского, так как по своему составу и характеру она - уникальное явление русской культуры, а система инскриптов в сохранившихся в ней книгах и индивидуальная судьба наиболее значимых - отражение характерных особенностей творческой лаборатории первого русского романтика, его личных и творческих связей.
В дошедшей до нас библиотеке поэта, по всей вероятности не в полном составе (около 3700 томов), сохранилось около 150 книг с дарственными надписями. Из них 46 принадлежит русским авторам, 63 - иностранным; в 26 случаях инскрипты принадлежат одним и тем же авторам, которые имели с Жуковским продолжительные человеческие и творческие контакты и оставили дарственные надписи на нескольких книгах. Так, например, 5 инскриптов сделаны профессором древнеклассической филологии, красноречия, эстетики и истории искусств Дерптского университета Карлом Симоном Моргенштерном (1770-1852); 4 - писателем и публицистом А.С. Стурдзой (1791-1854), 3 - известным немецким натурфилософом и путешественником Александром фон Гумбольдтом (1769-1859). 10 книжных надписей не атрибутированы.
Абсолютное большинство инскриптов достаточно нейтральны сами по себе: «Его превосходительству В.А. Жуковскому как слабый знак истинного уважения» или «Его превосходительству В.А. Жуковскому в знак глубочайшего уважения и душевной преданности», «В.А. Жуковскому в знак искреннего почтения и привязанности от Сочинителя». Говорить об их содержании и тем более поэтике практически нет оснований. Можно лишь констатировать факт знакомства, дистанцию в отношениях. Не нужно забывать, что Жуковский для многих дарителей был не только поэт, но и официальное лицо: воспитатель наследника, «Его превосходительство». И по этому признаку все инскрипты четко делятся на две группы: дары другу-поэту и подношения воспитателю наследника, официальному лицу.
В дарственных надписях первой группы открывается пространство литературного мира 1810-1840-х гг. Среди дарителей, по существу, все виднейшие деятели русского историко-литературного процесса того времени: И.А. Крылов («Василию Андреевичу Жуковскому от сочинителя» - на чистом листе в ч. 1
«Басен Ивана Крылова: В трех частях. СПб., 1815»), И.И. Козлов («Милому Жуковскому» - на заглавном листе книги «Сельский субботник, вечер в Шотландии. Вольное подражание Р. Борнсу И. Козлова. СПб.,1829»), А.А. Дельвиг («Любезнейшему Василью Андреевичу Жуковскому от Дельвига» - на обложке «Стихотворений барона Дельвига. СПб., 1829»), Н.И. Гнедич («Почтенному другу Василию Андреевичу Жуковскому от Гнедича» - на обложке первой части «Илиады Гомеровой, переведенной Н. Гнедичем. Ч. 1-2. СПб., 1829»), Е.А. Баратынский («Василью Андреевичу Жуковскому Е. Баратынский» - на обложке первого тома «Стихотворений Евгения Баратынского. Ч. 1-2. М., 1835»), В.И. Панаева («Милостивому государю, Василию Андреевичу Жуковскому, в знак истинного уважения, от сочинителя. 24 Маия 1820» - на форзаце книги «Идиллии Владимира Панаева. СПб., 1820»), Н.И. Греч («Василию Андреевичу Жуковскому Н. Греч» - на обложке первой части книги «Учебная книга российской словесности или избранные места из русских сочинений , изданные Николаем Гречем. Ч. 1 и 4. СПб., 1819-1822»), Ф.В. Булгарин («Благородному Василию Андреевичу Жуковскому» - на обложке книги «Милость и правосудие. Восточная повесть. Сочинение Ф. Булгарина. СПб., 1822»), Н.Ф. Грамматин («Милостивому государю Василью Андреевичу Жуковскому от сочинителя. 1812. Февр. 5. С.П.» - на верхней обложке сочинения «Досуги, Грамматина. Книжка первая. СПб., 1811»), М.Н. Загоскин («Василью Андреевичу Жуковскому в знак искреннего почтения и привязанности от Сочинителя» - на обложке первой части книги «Аскольдова могила. Повесть времен Владимира Первого. Сочинение М. Загоскина. Ч. 1-3. М., 1833»), И.Т. Калашников («Его Превосходительству Василию Андреевичу Жуковскому с совершенным уважением осмеливается поднести Сочинитель» - на форзаце первого тома книги «Дочь купца Жолобова.