Это же смещение в сказку нам встречается и в стихотворении "Остров", в котором старая карга-хозяйка чемто неуловимо напоминает Бабу Ягу или сходных персонажей из книги братьев Гримм. Сходный прием используется С. Черным в гейдельбергской зарисовке "Узкий палисадник". В названии заключается то же описание локального уютного немецкого хронотопа. Пространственные характеристики подчеркиваются через значение прилагательных и уменьшительно-ласкательных суффиксов существительных: "узкий палисадник", "низкие окошки", "дорожки", "домик", "дворик", "заборик", "садик метра в два", "березка", "крошечный рассадник" [Там же, с.282]. Это, как и в стихотворении "Идиллия", солнечное, летнее, полуденное пространство тепла и света: "…зноен день в июле." [Там же]. Вполне в духе бидермейера изображен хозяин этого пространства - спящий на стуле старик в лиловом колпаке и с трубкой в опущенной руке. Фигурки садовых гномов дополняют "сказочный" пейзаж: "Карлики стоят на выкрашенных тумбах." [Там же]. Отметим, что в соответствии с остраненной логикой неживые фигурки смещаются в область живого. Они напрямую не названы статуэтками, а, наоборот, глагол "стоят" вполне может быть отнесен и к живому существу. Точно так же в стихотворении "Хмель" просто указывается, что "перед оградой Божья Матерь…" [Там же], а вовсе не статуя. В синкретичном мире сказки и, соответственно, мире детства граница между живым и неживым чрезвычайно размыта. Наблюдаемое двоится, как и в случае романтического двоемирия, и в результате под влиянием увиденного лирический герой начинает сомневаться, находится он в реальности или онирическом забытьи: "Сказка или правда?" [Там же]. Ответ на это также не дает на деле решения проблемы, поскольку мы не знаем его источника. Голос кого-то невидимого герою-повествователю (и читателям) со смехом произносит: "Сказка Андерсена!" [Там же].
Отметим фактически полностью идиллический характер этого хронотопа, который почти полностью поглощает героя-наблюдателя, пытающегося освободиться от наваждения лишь в конце через неудавшуюся попытку рефлексии. Маленький автономный мирок поэтизируется и включает в себя множество "природных" черт: лозы, шмели, розы на клумбах, стог сена и т.д. Кроме того, локус предельно статичен благодаря своей идиллической ахронности, в нем ничего не меняется.С. Черный использует назывные предложения и всячески избегает употребления глаголов движения, даже шмели в этом застывшем идеальном мирке не летают, а "распевают" [Там же].
Еще одним вариантом идиллического хронотопа является попытка вернуться в мир детства, представленная в стихотворении "С приятелем". Здесь лирический герой, русский, гуляет с немецким мальчишкой по имени Фриц. Это вполне обычный ребенок без всяких черт идеализации. Описание его внешности отсылает нас к портрету типажного немца: "Ты маленький немец, / Шепелявый и толстый мальчишка" [Там же, с.245]. Мать Фрица также вполне типажная немка: "…вяжет под грушей гамаши" [Там же, с.246]. В самом определении "маленький немец" задан предел развития образа: сейчас он маленький, потом станет большим, но при этом останется немцем. Более того, выросший Фриц превратится в того филистера, который часто высмеивается С. Черным: "Ты будешь большим. / Солидным и толстым купцом, / Счастливым отцом … / Нового Фрица…" [Там же, с.245]. Эта редупликация Фрицев есть характерное свойство идиллического ахронного пространства. Как пишет Ю.М. Лотман, в ахронном мире "…ничего не происходит. Все действия отнесены не к прошедшему и настоящему времени, а представляют собой многократное повторение одного и того же…" [5, с.428]. В отношении типажных немцев мотив повторяемости поколений встречается весьма часто. В качестве примера можно привести формулу из романа Ф.М. Достоевского "Игрок": "Фатер… мораль читает и умирает. Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та же история" [3, с.226].
Но идиллический хронотоп нацелен на объединение, а не разъединение входящих в него. Если в стихотворении "В Тироле" языковой барьер и вообще чужеродность русского героя в немецком пространстве снимается за счет того, что он общается с мертвецами, то в произведении "С приятелем" эти гетерогенность и коммуникативная пропасть преодолеваются столь же парадоксально благодаря отказу от вербального общения: "…я иноземец - / Слов твоих мне не понять. / Будем молча гулять… <…> без слов мы скорей / Поймем друг друга…" [7, с.245]. Идиллический детский хронотоп настолько прост, безмятежен и самодостаточен, что не требует слов, рассчитан на созерцательное со-бытие людей: "Вон елка, мак и порей. / Вон пчелка полезла под кисть винограда…Чего еще надо?" [Там же]. Более того, люди в его рамках возвращаются в синкретическое пра-время, теряют национальную принадлежность, личностную индивидуальность и даже стирают границу между человеком и животным: "А мы - мы пара ленивых зверей" [Там же]. К слову, ситуация очень напоминает эпизод из "Алисы в Стране Чудес" в волшебном лесу, где все животные и люди взаимоуподобляются, забывая свои имена, поэтому Олененок не боится Человека. Знаменателен также эпитет "ленивые". Это знак идиллического хронотопа, чуждого суете и тревогам большого мира. Здесь один момент плавно перетекает в другой, и, следовательно, нет потребности куда-то спешить, можно побыть ленивым зверем, будто Адам в Райском саду до грехопадения, т.е. в эпоху детства человечества. Для сравнения приведем употребление этого слова в других идиллических хронотопах в творчестве С. Черного: "Зеленые кадки и пыльные лавры / …кружатся в ленивых глазах" [Там же, с.173] ("Улица в южно-немецком городе"); "Мягко и лениво / Смеется в небе белый хоровод…" [Там же, с.240] ("Как францы гуляют"); "…И мысли в ленивом мозгу / За гулкой волной убегают" [Там же, с.278] ("Грохочет вода о пороги…"); "…в небе лениво / Плывут золотые барашки" [Там же, с.282] ("Почти перед домом…").
Отметим, что идиллический хронотоп в стихотворении "С приятелем" является солнечным, дневным, как часто у С. Черного. Но временное единство немецкого мальчишки и взрослого из России распадается вечером. Взрослый не может навсегда остаться в детском мире. В стихотворении же С. Черного Фриц засыпает, и лирический герой собирается отнести его мамаше, вновь оставаясь в одиночестве: "…А я погуляю один" [Там же].
Таким образом, идиллическое пространство в творчестве поэта проявляет довольно часто черты непрочности. Оно осложнено темой одиночества, что входит в противоречие с коллективным по природе началом подобного хронотопа. Вообще, тема разрушения идиллического пространства, по М.М. Бахтину, разрабатывалась широко уже в литературе XIX века: "обреченный на гибель мирок" идиллии противопоставлялся "большому абстрактному миру", "где люди разобщены, эгоистически замкнуты… Этот большой мир нужно собрать на новой основе, нужно сделать его родным…" [2, с.382].
Тема одиночества, в том числе публичного, занимает, как мы уже убедились на анализируемом материале, весьма важное место в творчестве С. Черного. В той или иной степени это одиночество являлось проекцией позиции самого поэта, который, по характеристике А.И. Куприна, среди собратьев по перу стоял "совершенно особняком, в гордом, равнодушном и немного презрительном одиночестве" [4]. Лирический герой Саши Черного часто ищет восстановления утерянной идиллической общности в парадоксальных местах - на чужбине, как здесь показано, в маркированном немецкостью пространстве: "И у странника чужого / Сердце тянется к чужим" [7, с.278] ("Предместье"). Это обретение общности, однако, никогда не бывает полным.
немецкий хронотоп саша черный
Итак, творчество Саши Черный весьма разнопланово. Он выступает не только как сатирик, но и как тонкий лирик, в том числе поэт идиллического пространства. Это маленький замкнутый уютный локус, который пронизан мотивами природы, детства и сказки. Идиллический хронотоп ахронен: движение в нем либо отсутствует (тогда мы имеем дело с пейзажной зарисовкой, сходной с картиной), либо представляет собой повторяющийся цикл. Кроме того, данный локус связан зачастую с дневным временем, со светом солнца, теплом, жаром. Как правило, идиллическое пространство в стихах С. Черного организовано вертикально: значимым является противопоставление сакрального верха и профанного низа. Иногда идиллия выстраивается горизонтально, исходя из отношений "центр - периферия". В этом случае автономный внутренний хронотоп отграничен от внешнего, враждебного и стихийного, хронотопа. Следует также отметить, что первый тип локуса выступает как пространство жизни, связанное с мотивом объединения человеческого коллектива. Витальность идиллического хронотопа переходит на включенные в него объекты неживой природы, одушевляя их. Таким образом, можно говорить об определенной степени мифопоэтического синкретизма человеческого, животного и предметного начал в рамках такого пространства. В то же время идиллия в ряде стихотворений проявляет тенденцию к разрушению, обладает амбивалентными чертами, связанными с мотивами смерти, одиночества, скитаний, чужбины.
Стоит подчеркнуть и особенность взгляда поэта на описываемый "немецкий" мир. Если до С. Черного за Германией в русской литературной традиции закрепился образ страны либо "туманной", романтической, либо чисто обывательской, филистерской, то художник сумел найти некий третий путь, представив в ряде произведений бытовой локус в поэтизированном виде, вызывающем не насмешку над ограниченностью немецкого пространства и его обитателей, а сопереживание, желание сблизиться с ним.
Немецкая идиллия с ее уютом, наполненностью жизнью, с одной стороны, тянет к себе поэта. С другой - это пространство чужое и отграниченное: идиллический хронотоп немецкого дома закрыт для русского лирического героя. Он ощущает себя скитальцем, кочующим поэтом, и это ощущение усиливается незнанием языка чужбины, на которой коммуникативная пропасть преодолевается отказом от вербального общения только в мире детства, а в мире взрослых более притягателен мир кладбища. Для живого поэта-иностранца становятся своими только немцы-мертвецы. Он тоскует по обществу людей, коллективу, но на чужбине мир этот закрыт для него. Таким образом, немецкая идиллия у С. Черного осложнена мотивами смерти и скитаний, связанными с образом лирического героя. Роль последнего амбивалентна: он одновременно и бежит из большого мира в малое уютное пространство, ища покоя и тихой красоты убежища, и приоткрывает эту внутреннюю идиллию для внешнего локуса.
1. Афанасьева Е.А. Сатира и лирика как предмет рефлексии Саши Черного // Вестник Оренбургского государственного университета. 2010. № 11 (117). С.51-55.
2. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики исследования разных лет. М.: Художественная литература, 1975.504 с.
3. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30-ти т. Л.: Наука, 1973. Т.5.406 с.
4. Куприн А.И. О Саше Черном [Электронный ресурс]. URL: http://kuprin. lit-info.ru/kuprin/proza/o-sashe-chernom. htm (дата обращения: 05.02.2014).
5. Лотман Ю.М. Избр. статьи: в 3-х т. Таллин: Александра, 1992. Т.1. Статьи по семиотике и типологии культуры.478 с.
6. Степанова Р. Обманчивый псевдоним Саши Черного [Электронный ресурс] // Журнальный зал: русский толстый журнал как эстетический феномен. URL: http://magazines.russ.ru/slovo/2006/52/st20.html (дата обращения: 05.02.2014).
7. Черный С. Сатиры и лирики. Стихотворения. 1905-1916 // Черный С. Собр. соч.: в 5-ти т. М.: Эллис Лак, 1996. Т.1.464 с.
8. Чуковский К.И. Саша Черный // Черный С. Стихотворения. СПб.: Петербургский писатель, 1996. С.5-26.