50
50
Сибирская государственная геодезическая академия
Идиллический немецкий хронотоп в доэмигрантской поэзии Саши Черного
Жданов Сергей Сергеевич, к. филол. н.
Аннотации
Статья рассматривает идиллический "немецкий" хронотоп в доэмигрантской поэзии Саши Черного. В основе данного художественного пространства лежит уход из большого сложного в малый ограниченный уютный мир (детства, сада, городка и т.п.). В то же время образ идиллического пространства осложнен мотивами скитаний и смерти, обусловленных чужеродностью русского героя немецкому локусу.
Ключевые слова и фразы: Саша Черный; хронотоп; идиллия; ахронность; пространство; немецкий; Германия; локус; сатирический; лирический.
The article considers an idyllic ЇGerman? chronotope in the pre-emigrant poetry by Sasha Chorny. The escape from the big and complicated world into the small restricted cosy one (of childhood, garden, small town, etc.) is a basis of this artistic space. At the same time an image of idyllic space is complicated by the motives of wanderings and death conditioned by a foreignness of a Russian character to the German locus.
Key words and phrases: Sasha Chorny; chronotope; idyll; achronism; space; German; Germany; locus; satirical; lyric.
Основное содержание исследования
В творчестве Саши Черного сатирическое начало неотделимо от лирического. Так, Е.А. Афанасьева, рассматривая синтез этих двух начал, утверждает создание поэтом "новой жанровой формы" с различными модификациями [1, с.51]. С одной стороны, его лирический герой бичует пошлость, подмечая ее практически всюду в общественном бытии. С другой - он ищет хотя бы временного отдохновения от окружающего "темного царства" и обретает столь нужный душевный покой в идиллии, сутью которой является достижение гармонии через уход из большого мира в малый. Цель данной статьи - выявить особенности наименее изученных идиллических стихов поэта, написанных в первый, доэмигрантский, период его жизни в Германии. Напомним, что в Германии поэт слушал курс лекций в Гейдельбергском университете, а также в целом путешествовал по стране. Наряду с желанием художника посетить заграницу это путешествие имело и иные, вынужденные причины. Некоторые исследователи указывают, что выбор Гейдельбергского университета в качестве места обучения был обусловлен сложностями при поступлении в высшее учебное заведение в России в силу еврейского происхождения С. Черного.Р. Степанова пишет, что автор едких сатир на власть был бы арестован, "…если бы он вовремя не выехал заграницу" [6].
Как пишет М.М. Бахтин, пространственно-идиллический мирок "ограничен и довлеет себе, не связан существенно с другими местами, с остальным миром" [2, с.374]. Но в стихотворениях С. Черного, написанных им в Германии, идиллия приобретает черты немецкости. Соотнесение маркированного немецкостью пространства (многие из стихов носят пометки "Гейдельберг", "Шварцвальд", "Оденвальд") и образа убежища от жизненных тягот встречается и в письме поэта К.И. Чуковскому, содержащем признание: "…так измотался, что минутами хочется уже никогда ничего не писать, не издаваться… плюнуть на все и открыть кухмистерскую в Швейцарии" [8, с.6].
Возвращаясь к динамике сатирического и лирического в творчестве С. Черного, отметим, что сатирическое начало в творчестве С. Черного превалирует там, где оценка бытового локуса обывателя идет извне, с точки зрения большого или более "высокого" мира духа. Наоборот, лирическое предполагает наблюдение изнутри, замыкание взгляда наблюдателя в малом мире, своего рода "забывание" о существовании другого пространства. В рамках идиллии сатире неоткуда взяться, так как первая строится по принципам гармонизации, стирания границ и конфликтов, в ней нечего критиковать исходя из нее самой.
Идиллический хронотоп может реализовываться по-разному, например, как природный локус, в котором человеческий мир либо вовсе не присутствует, либо гармонично вписан в пейзаж. Одно из стихотворений Саши Черного так и называется "Идиллия". В этой зарисовке все явления, по сути, равнозначны: ни лесопилку, ни кирпичного святого, ни пасторальных трех пасторских дочек, которые вяжут веночки нельзя назвать центральным элементом данного маленького мирка. Более того, невозможно четко отделить живое от неживого. Это подчеркивается олицетворениями ("веселые доски" [7, с.273], статуя святого "сжимает распятье в сладчайшей тоске" [Там же, с.274]) и синтаксическим параллелизмом в концовке: "…Несется циклист. / Полощатся утки, / Теленок мычит, / Сквозят незабудки / И солнце горит" [Там же].
Сходный бесконфликтный идиллический локус описывается в стихотворении "Почти перед домом…".
Он представляет собой тропинку, ведущую в "зеленые горы" к "покатой и тихой вершине", "высшей точке", "макушке" [Там же, с.282], где оба определения выступают характеристикой идиллического хронотопа. Вообще, вершины являются ключевыми пунктами в художественной вселенной С. Черного. В полном соответствии с мифопоэтической традицией они выступают местом уединения художника. Аналогичный "Парнас" задается пространственно в стихотворении "Два желания", в котором лирический герой хочет "Жить на вершине голой, / Писать простые сонеты… / И брать от людей из дола / Хлеб, вино и котлеты" [Там же, с.61]. Этот мир, таким образом, структурирует вертикальная ось, где вершина - область сакрального, а находящийся внизу дол - профанного, житейского. В стихотворении "Почти перед домом…" мотив потаенности усиливает описание поросшей деревьями "укрытой низины" [Там же, с.282], расположенной рядом с вершиной. Да и сама дорога укрыта в крапиве, фиалках и белых кашках. Поднявшись на вершину, лирический герой забывает о большом мире внизу ради созерцания идиллии: "Газета под мышкой - Не знаю, прочту ли хоть строчку" [Там же]. Газета с новостями есть метонимическое воплощение суетного "дола". Кроме того, положение наверху дает новую перспективу видения: "Дома как игрушки…" [Там же]. Образ игрушек можно интерпретировать двояко: с одной стороны, как прием отстранения от профанного мира, а с другой - как смещение созерцателя в мир безмятежного детства (в том же ряду "…солнце играет…" [Там же]). Отголосок мотива "голой вершины", вероятно, проявляется в доступности героя ветру: "И ветер меня продувает." [Там же].
К натюрморту, объединяющему мотив соединения изобилия жизни со смягченным признанием смерти, тяготеет пейзажное описание в стихотворении "Рынок": свесившие с лотков шеи "бледно-жирные общипанные утки", медленно вянущие в корзинах без воды "груды лилий, васильков и маков", "…Вперемежку рыба, горы раков / Зелень, овощи и сочные плоды" [Там же, с.246]. Несомненно, перед нами изображение "дола" с его типажными героями-филистерами ("Пухлых немок ситцевые глазки") и прочими маркерами профанного пространства ("…В центре площади какой-то вождь чугунный / Мирно дремлет на раскормленном коне") [Там же]. Но в то же время это "дол" идиллически поэтизированный, а не сатирически осмеянный. Данный локус маркируется уютом, покоем ("мирно дремлет", "спокойствие размеренных речей") [Там же]. Кроме того, здесь присутствует вертикальная ось, задающая связь с вершиной: "Вырастает говор многострунный / И дрожит в нагретой вышине" [Там же]. Сакральный верх многослоен: в стихотворении "Почти перед домом…" следующий за горной вершиной ярус представляют плывущие в небе "золотые барашки" [Там же, с.282], а в пространстве стихотворения "Рынок" по небу мчатся "золотые перья облаков" [Там же, с.246].
Другой вариант идиллического хронотопа представлен в стихотворении "Остров". В самом названии задается мотив отграниченного локуса, окруженного бескрайним хаотическим пространством. В стихотворении таким "островом" выступает лесная харчевня, "окруженная лесной тишиной" [Там же, с.276]. Тишина здесь - атрибут внешнего лесного пространства, хаотического по своей природе. Мотив его враждебности усиливается временнуй характеристикой: ночь в символическом смысле - пора нежити, опасности, смерти. Это становится тем яснее, если сравнить данный локус с художественным пространством предыдущего произведения, которое освещено ярким светом полуденного солнца. Темнота ночи противостоит визуальности, уничтожает черты знакомого мира и таким образом делает хронотоп неуютным, непригодным для жизни человеческих существ. Кроме темноты, свойствами внешнего пространства выступают ненастье ("дождливая ночь") и "испуг" (ночной лес - локус страха) [Там же].
Напротив, внутреннее пространство (харчевня) характеризуется теплом и уютом ("…Было тепло и уютно" [Там же], "Чугунная печь покраснела." [Там же, с.277]), небольшими размерами ("низкий зал" [Там же, с.276]), заполненностью людьми ("…Гостей насилу вмещал", "Как много людей вокруг!" [Там же, с.277]) по контрасту с темной пустотой за границами локуса.
Идиллия тесно связана с образом сплоченного человеческого коллектива, как правило, семьей. В данном случае заменой семейным поколениям выступает компания, набившаяся в лесную харчевню ("…И зал превращался в деревню" [Там же]), т.е. харчевня становится, по сути, родовым пространством, а его переполненность здесь означает наполненность жизнью. Идиллический хронотоп ахронен по своей природе: прошлое, настоящее и будущее слиты в нем воедино. В рамках данного локуса мифопоэтическое пра-время никуда не ушло. Поэтому не стоит удивляться, что в "стареньком зале" с "печкой-старушкой" заправляет "хозяйка-карга" в окружении "служанок с походкою гибкой" [Там же, с.276]. "Старость" в данном контексте обозначает не ветхость, смертность, а является маркером ахронности (пра-времени в настоящем). Взамен испугу внешнего локуса здесь царит дружелюбие ("субботняя улыбка" хозяйки [Там же]) и застольное единение ("Толпа гудела и пела…" [Там же, с.277]). Мотив совместного пития ("вспененные кружки", "Я пил янтарное пиво" [Там же, с.276]) также подчеркивает идиллический характер хронотопа. Как указывает М.М. Бахтин, "еда и питье носят в идиллии или общественный характер, или… семейный…, за едой сходятся поколения, возрасты" [2, с.376].
Внешнее стихийное пространство не в силах проникнуть внутрь, нарушить идиллию: "В окошко стучалась слезливо / Дождливая ночь…" [7, с.276]. Попутно отметим, что в соответствии с мифопоэтической логикой ночь как стихия одушевлена, она стучится и плачет в одиночестве за границами человеческого локуса. При этом важно, что пространственная непроницаемость внутреннего локуса для сил холода и мрака одновременно сочетается с доступностью локуса для людей: "…И хлопала дверь поминутно" [Там же]. В итоге лирический герой осознает, что со-бытий в рамках данного уютного хронотопа и есть счастье ("Как мало нужно для счастья - / Уйти от ночного ненастья / И попасть в лесную харчевню!" [Там же, с.277]).
Как видим, наряду с идиллическими мотивами в творчестве С. Черного присутствует тема смерти. В связи с этим вполне закономерно элегическое описание амбивалентного кладбищенского локуса в стихотворении "В Тироле". Здесь нет, как в "Острове", разграничения на два мира - жизни и смерти. Жизнь и смерть переплетаются друг с другом, и неумолимость смерти отступает. Первая строчка стиха "Над кладбищенской оградой вьются осы…" [Там же, с.307] как раз фиксирует момент стирания границ ("над оградой"). С одной стороны, мотив смерти смягчается. Она превращается в сон: "Крепко спят под мшистыми камнями / Кости местных честных мясников"; в том же ряду обращение к мертвой: "Вы не слышите? Вы спите?" [Там же]. С другой стороны, мотив смерти облагораживает, возвышает людскую жизнь, которая часто подвергается насмешке во многих произведениях С. Черного. "Честные мясники" и прочие "живые" с их "чванной выдумкой" - не эти ли филистеры выступают объектами сатиры поэта? Но то, что имеет силу для профанного пространства, совершенно не действует в рамках кладбищенского хронотопа: "Не смеюсь над вздором эпитафий…" [Там же].
Более того, лирический герой парадоксальным образом ощущает родство с окружающими его мертвецами в гораздо большей степени, чем пушкинский гробовщик: "…старух с поблекших фотографий / Принимаю в сердце, как своих"; "Я, как друг, сижу…" [Там же]. Таким образом, в перевернутой форме реализуется мотив семейной идиллии. Немцы-мертвецы становятся своими для живого-иностранца. Кроме того, данное идиллическое пространство имеет черты закрытости: кладбище находится на высоте ("Далеко внизу бурлит река" [Там же], "Здесь в горах…" [Там же, с.308]), отграничено ("По бокам - зеленые откосы" [Там же, с.307]) и выполняет функцию убежища ("Я… сижу укрыт ветвями…" [Там же]). По сути, это тот же метафорический остров. Тема укрытости-уединения усиливается элегическими мечтаниями героя о традиционных для жанра элегии несбыточных отношениях с умершей девушкой: "Я укрыл бы вас плащом, как тогой…" [Там же, с.308]. Кладбище становится приютом для скитальца, "кочующего поэта" [Там же].
Мотив бесприютности и странничества человека искусства проявляется и в стихотворении "Хмель": "…Безработным менестрелем, / Я слоняюсь, я шатаюсь, / Я бесцельно улыбаюсь…" [Там же, с.282]. Здесь идиллический хронотоп немецкого дома закрыт для лирического героя. Он не может проникнуть за ограду, увитую темными листьями винограда. На сакральность и желанность данного пространства указывает стоящая перед оградой статуя, "опоясанная хмелем" Божьей Матери как утешительницы-защитницы [Там же, с.281]. Сам бесприютный лирический герой мечтает попасть внутрь, завладеть этим убежищем: "…Что бы этот дом прекрасный подарить мне навсегда!" [Там же]. В то же время полная закрытость домашнего пространства, его незаселенность обусловливает возникновение мотива смерти, запустения, которым затронут локус:
"Облупилась колоннада. Старый дом уныл и пуст. / Бог Нептун в ужасных ранах." [Там же].
В рамках пространственных описаний в стихотворении, однако, мы имеем дело с двумя видами хронотопа. Первый - это идиллический сакральный маленький мир с периферией, где бродит герой (мотив дороги как кружения усилен итоговой строчкой: "И кружится под ногами прибережное шоссе" [Там же, с.282] - отметим также подчеркнутое значение пограничности в связи с эпитетом "прибережное"). Второй вид - это сатирический профанный большой мир Германии, воплощенный в образе Берлина как своего рода синекдохи. Там обитают филистеры - хозяева дома, которые им не пользуются, оставляют его в запустении. Их лирический герой называет "свиньями" и "каплунами": "Свиньи! Где-нибудь в Берлине,/ В серо-каменной твердыне, / На тюках из ассигнаций / Вы сидите каплунами безотлучные года…" [Там же, с.281]. Наряду с сатирическим снижением образа через сравнение с животными обозначение хозяев дома как каплунов, т.е. специально откормленных кастрированных петухов, несет в себе значимую коннотацию. Владельцы в мифопоэтическом смысле выступают не хозяевами, а хранителями сокровища. Так же, как Кощей чахнет над златом, они сидят на тюках с деньгами. Так же, как "ложный" жених Кощей, воплощение смерти, похищает девушку, но не может породить с ней потомства, владельцы дома не способны наполнить его жизнью. Так же, как царство Кощея отдалено от места жительства добра молодца, отдален и Берлин. Сказочногротескно само жилище этих "ложных" хозяев ("серо-каменная твердыня"), воплощающее пространство нежизни в противоположность "подлинному", природному локусу дома.