Из всех стран мира Россия в ХХ веке в наибольшей степени подвергалась грабежу и агрессии со стороны Запада. После 1991 года Россия была в очередной раз разграблена и выброшена в болото стран третьего мира, которые вообще не могут развиваться в принципе, поскольку их экономика полностью контролируема Западом, высасывающим из них всю реальную прибыль и ресурсы через глобальную банковскую систему. Совершенно абсурдно сравнивать «благосостояние» грабителя (Запад) и ограбленных им людей (весь остальной мир). А когда Россия стала возрождаться и выходить из третьего мира, Запад вновь, естественно, всячески старается этому помешать. Однако это, казалось бы, элементарное знание миросистемного анализа оказывается совершенно недоступным уму русофобов, мнящих себя интеллектуалами. Именно на этом уровне уже крайне необходимы просветительские усилия, без которых люди остаются просто дезориентированными собственным невежеством. В ХХ веке Запад трижды пытался уничтожить Россию как великую державу и субъект истории, организовав революцию и гражданскую войну в 1917-1920 гг., нашествие почти всей Европы во главе с Гитлером в 1941-1945 гг. и развал СССР с последующим тотальным разграблением его территорий в 1990-х гг. Какая еще страна смогла бы вынести такое и не исчезнуть? И тот факт, что Россия после этого еще продолжает существовать, уже сам по себе является удивительным подвигом нашей страны и историческим чудом. И после этого еще требовать, чтобы Россия в один миг догнала по уровню благосостояния Запад, грабящий ресурсы всего остального мира? Такие претензии к ней лишь показывают крайнюю степень тупости и бессовестности тех, кто их высказывает, в первую очередь так называемых либералов. Россия в период правления В.В. Путина, по сути, уже совершила чудо, вырвавшись из того гиблого болота третьего мира, куда ее загнали в 1990-е годы.
Русофобия, как система взглядов, рассчитанная на невежество обрабатываемых ею людей, всегда была и остается грязным инструментом духовной оккупации России западной цивилизацией с целью эксплуатации ее ресурсов и устранения ее как геополитического конкурента. При этом Запад всегда пользуется методом активной поддержки «малого народа» с целью внутреннего ослабления, дезориентации и разрушения «большого народа» и его страны. Как пишет Н.А. Нарочницкая, «современная пресса Запада демонстрирует такой антирусский накал, которого не было даже в период «холодной войны». Запад будет всегда демонизировать лидера, который хочет сильной и самостоятельной России… Как только Россия начинает «сосредоточиваться» и искать формы самовосстановления и укрепления, восстанавливать контроль за своими ресурсами, ее обвиняют в фашизме и отступлении от демократии… Сопротивление - это возврат к «тоталитаризму», а любая защита национального достоинства и истории - это «русский фашизм»» [9. С. 69]. Эта обычная стратегия Запада на современном околонаучном жаргоне именуется войной дискурсов, в нравственных человеческих понятиях - лицемерной ложью, а на языке геополитики - борьбой с очагами возрождения обманутой и ограбленной им страны.
Выступая в Таврическом университете 9 ноября 1920 года, перед самым падением Белого Крыма, В.И. Вернадский подвел итог той исторической миссии интеллигенции, которая стала первопричиной русской катастрофы 1917 года: «Никогда в истории не было примера, чтобы мозг страны - интеллигенция - не понимала, подобно русской, всего блага, всей огромной важности государственности. Не ценя государственности, интеллигенция, несмотря на длительную борьбу за политическую свободу, не знала и не ценила чувства свободы личности» [1. С. 568]. Эту ситуацию хорошо описал
В.В. Розанов в «Опавших листьях», вспоминая годы своей молодости (1880-1890-е): «Я понял, что в России «быть в оппозиции» - значит любить и уважать Государя, что «быть бунтовщиком» в России - значит пойти и отстоять обедню и, наконец, «поступить как Стенька Разин» - это дать в морду Михайловскому… Я понял, где корыто и где свиньи и где - терновый венец, и гвозди, и мука. Потом эта идиотическая цензура, как кислотой выедающая «Православие, самодержавие и народность» из книг; непропуск моей статьи «О монархии», в параллель с покровительством социал-демократическим «Делу», «Русскому богатству» etc. Я вдруг опомнился и понял, что идет… левая «опричнина», завладевшая всею Россиею» [11. С. 290]. Выражение В.В. Розанова «левая опричнина» уже само по себе гениально и раскрывает ту особую структуру российского общества, в которой извечно борются православная Россия и антихристианские силы, именующие себя прогрессивными.
Российский социум имеет своеобразный бисистемный характер: он не только интегрирован как целостность, но и постоянно находится под воздействием извне, пытающимся лишить его самостоятельности. И часть российского социума во все времена стремится не к внутренней системной интеграции со своим народом, а лишь к внешней интеграции в систему Западного мира. Эта бисистемность впервые проявилась еще во времена св. Александра Невского, подвиг которого состоял не только в победах над внешними агрессорами, но и в ликвидации внутренней оппозиции прозападного боярства, стремившихся интегрировать новгородские земли в европейское сообщество в статусе полуколониальной периферии (этот статус их вполне устраивал как иносистемную группу в русском социуме). Эта коллизия, впервые правильно разрешенная св. Александром, стала затем, к сожалению, «парадигмальной» для всей дальнейшей российской истории. В полной мере она разыгрывается и в настоящее время.
Естественно, в любом государстве политика «вовне» и политика «вовнутрь» не являются в полной мере интегрированными в единое целое, везде между ними существуют противоречия и конфликты, при которых приходится жертвовать интересами одной ради другой и наоборот. Однако в Европе это не приводило к тому, что государство фактически начинало функционировать в двух разных системах, живущих по совершенно различным законам и требованиям. Но в России, обращенной «вовне», государственность всегда была системой, с предельным напряжением сил борющейся за самосохранение под перманентной угрозой внешней агрессии. Поэтому, обращенная «вовнутрь», она была вынуждена действовать уже не как простая самоорганизация общества для обеспечения его внутренних выгод, но как особая система с чрезвычайными полномочиями. Общество понимало, что иначе невозможно выжить, и поэтому соглашалось с этими полномочиями ради своего же самосохранения. Это российский вариант «общественного договора»: пока государство способно защитить от внешнего врага, ему предоставляются любые полномочия, поскольку это все равно легче, чем иноземное порабощение. Ведь в Западной Европе внешнее вторжение никогда не означало колонизации и даже геноцида, как это всегда было в России, поэтому таких полномочий государство здесь никогда не имело. Они здесь были просто не нужны, поскольку переход в другое подданство никогда не грозил особыми бедствиями. Самые кровавые войны здесь велись не между государствами как таковыми, а между религиозными конфессиями и этническими кланами.
Хотя в России, вопреки распространенным предрассудкам, общество было более автономно относительно государства, чем в Западной Европе (особенно на уровне крестьянского «мира», жившего фактически в догосударственном состоянии вплоть до коллективизации 1929 г.), однако тем не менее здесь противопоставление государству некоего «гражданского общества» всегда было не только абсурдно, но и аморально. Здесь государство всегда само брало на себя функции «гражданского общества», по крайней мере пыталось это делать. В этом можно усматривать и реализацию евангельской заповеди: «Царство, разделившееся в себе, не устоит» (Матф. 12:25), что свидетельствует о глубокой христианизации политического сознания народа.
Поскольку для Запада Россия всегда представлялась и представляется исключительно в качестве потенциальной экономической и политической колонии, подлежащей полному контролю и эксплуатации (и это отношение в эпоху глобализации будет только усиливаться, особенно по мере сокращения мировых ресурсов, половина их которых находится ныне на территории России), то именно исторически сформировавшийся мобилизационный характер российского социума является важнейшим ресурсом его выживания и сопротивляемости давлению извне.
Но иногда такое разделение все-таки происходило и приводило к бедствиям и историческим катастрофам. Функцию «гражданского общества» всегда брала на себя часть «элиты», оппозиционная единоначальной власти. Поэтому «предательство элиты» (старых и новых «бояр»), впервые предотвращенное св. Александром Невским, позже - Иваном Грозным, затем стало основной «моделью» краха российской государственности: впервые в Смуту начала XVII века. Заговор олигархов и генералов против Николая II в феврале 1917 года и «приватизация» республик бывшего СССР высшей номенклатурой КПСС - это два самых ярких исторических проявления модели.
Нормальный режим функционирования российской государственности, связанный с его неустранимым бисистемным характером, состоит в фактическом единовластии, опирающемся на деполитизацию населения и массовую моральную (но не обязательно идеологическую) поддержку власти. Утрата же единовластия всегда неизбежно приводит к «приватизации» и разграблению страны «элитой», всегда интегрированной во внешнюю систему (Запад). Это делает неизбежным усиление этой «элиты» в ее борьбе против единовластия - со всеми неизбежно вытекающими отсюда последствиями. Соответственно, любые попытки выстроить в России иной тип государственности по заимствованным откуда-то образцам, игнорирующий ее неустранимую биситемную природу, как в прошлом, так и в будущем приводил и будет приводить только к разрушительным смутам и фактической иностранной колонизации, какими бы «красивыми» идеологическими обоснованиями эти попытки ни прикрывались («демократия», «гражданская свобода» и т.п.).
Сущностно мобилизационный характер власти в России всегда делает российскую власть «мо - нархичной» независимо от ее частной формально-юридической формы. Любые «противовесы» единому центру власти в России всегда с математической неизбежностью приводят к социальным катаклизмам и разрушению государства. Это объясняется сущностно бисистемным характером общества. Этой имманентной «монархичности» российской власти, в свою очередь, соответствует народная культура предельного доверия к власти, которая всегда оказывалась полностью оправданной и эффективной, поскольку привела русский народ к колоссальным успехам в строительстве государства, защите от внешних и внутренних врагов и способствовала созданию великой культуры. Катастрофы начались в ХХ веке именно потому, что сначала сам народ не проявил достаточной культуры доверия власти, поверив «революционерам», а в результате этого и получил совсем иную власть, со всеми признаками подлинного деспотизма, взращенного «передовыми» европейскими идеологиями: сначала марксистской (после 1917-го), а затем либеральной (после 1991-го). И только лишь когда в народе возрождалась культура доверия власти, тогда власть получала пространство для развития, сама пер е - рождалась и становилась снова если и не «народной», то по крайней мере стимулирующей развитие народа и страны.
Западный социум отличает юридически четко регламентированная деятельность без крайностей русской «вольности» и русской мобилизации. Западный стиль власти построен по модели рынка: здесь власть - посредник в борьбе интересов, а политика - рынок оплаченных услуг. Для этого типа русский тип власти кажется деспотичным, так как к власти применяется не русский принцип доверия, а рыночный принцип найма и контроля. В нормальном состоянии для русских характерно органическое сочетание «отеческой» власти с естественной вольностью жизни, не стесняемой никакими чужеродными влияниями и тем более никак не стесняемой государством. Но когда нормальный порядок жизни разрушен, искусственно создан «хаотический анархизм», тогда народ естественным образом ищет сильной, авторитарной власти просто с целью самосохранения. Это состояние совершенно противоестественно, и поэтому ошибочно приписывать его национальным чертам какого-либо народа, в частности русского.
Если же обратиться к реальной истории, а не к современным идеологическим клише, то тезис о «русском деспотизме» в сопоставлении с историей Западной Европы оказывается совершенно мифологическим. В первую очередь потому, что основная масса русского народа и других народов империи вплоть до революций ХХ века имела самый минимальный и опосредованный контакт с государством, поэтому степень его так называемого деспотизма для нее была вообще безразлична. Реально абсолютное большинство русского народа жило не в государстве, а в «миру» - общине, имевшей контакт с государством не напрямую, а через старосту и помещика. Отношения в общине строились на принципах морального авторитета ее членов, максимальной открытости и справедливости, и именно это сформировало тот максимально свободный, честный и искренний тип личности, которому так дивились иностранцы и который стал жизненным базисом великой русской литературы.
Но главная основа самого бытия России в истории - способность к нравственному подвигу и, если нужно, самопожертвованию - оказывается одновременно и самой мощной побудительной силой к великим деяниям (отсюда мощь государства и самого народного «организма»), и самым хрупким и уязвимым для внешних воздействий основанием, поскольку предполагает постоянное воспроизведение этой способности к нравственному усилию, ничем не поддерживаемой, кроме христианской совести и примера великих предков. И стоит кому-либо соблазнить русских идеей погони за одним лишь земным благополучием и комфортом, подменить подвиг и нравственное усилие компромиссами эгоистических интересов и т.д., как вся эта внешняя мощь окажется бесполезной и бессильной и Россия начинает разрушаться нравственно и физически.
Таковы две идеи, которые почти не нужно специально конструировать и «внедрять в сознание масс». Они и так достаточно широко известны и понятны, нужно лишь, чтобы Государство Российское не стеснялось их озвучивать официально перед своими извечными заклятыми «партнерами». Этими двумя идеями Россия может изменить глобальный дискурс. Именно изменение глобального ценностного дискурса с лицемерных американских мифов о «свободе и демократии» (под прицелом НАТО) на отстаивание фундаментальных духовных ценностей может стать самым мощным превентивным ударом по любым проектам цветных революций как в самой России, так и за ее пределами. Но для этого нужна политическая воля, а для политической воли нужны люди - кадры.
Понимание того, что проблема возрождения России и ее устойчивости перед любыми попытками переворотов - это в конечном итоге проблема кадров, весьма широко распространено и не является открытием. Процитируем известного автора: «Запад страшился нас и приложил все силы для пресечения роста Русской цивилизации. Он и до сих пор понимает, что мы - это не Бразилия и не Сомали, и нас не сломить до конца рецептами Международного валютного фонда. Среди нас пока еще живут миллионы… воинов и конструкторов, ученых и инженеров. Поэтому самое главное сегодня - сохраниться как народ. Стянув в новые общности людей с честью и совестью, умом и мужеством. Так спаслась Восточно-Римская империя, собрав в христианские общины лучших людей, избежав страшного крушения Западного Рима в пятом веке от Рождества Христова. И, чтобы сделать подобное, надо отмыть от грязи образы империи и новой цивилизации, показав русским то, чего мы лишились» [8. С. 504-505]. Публичная мобилизационная идеология, внедряемая через СМИ и систему образования, должна быть максимально простой, четкой и доходчивой. Двух вышеупомянутых идей вполне достаточно для того, чтобы при правильной их подаче жестко дискредитировать и вывести за рамки публичного дискурса идеологию «либерализма», под которой в действительности скрывается криптосатанизм, светская религия субпассионариев, нравственных и интеллектуальных дегенератов, прямо или опосредованно находящихся на содержании у Запада. Мобилизационный тип общества следует максимально закреплять в имеющихся социальных институтах (религиозное просвещение, армия, спорт) и главных сферах экономики (госсектор и индивидуальное рискованное предпринимательство при максимальном подавлении паразитарного корпоративного сектора).