При этом в описании встречи сДругим у Н.М. Карамзина также присутствует градуальность. Но, в отличие от ситуации в фонвизин- ском тексте, карамзинский герой сталкивается с Другим еще до официального пересечения границы Германии, т.е. условно на своей территории. Таким лиминальным пространством выступает часть Прибалтики, относившаяся к Российской империи и считавшаяся пограничной зоной между немецким и русским мирами. Ее воспринимали как еще не Германию, но уже не во всем Россию. Во всяком случае, слова «немецкий» и «немцы» используются в описании данной территории для характеристики местной почты: «Почта от Нарвы до Риги называется Немецкою, для того, что Коммисары на станциях Немцы» [24.С. 8]. Присутствие немецкости отмечается и в языке: «Языки их [эстляндцев и лифляндцев. - Авт.] сходны; имеют в себе мало собственного, много Немецких, и даже несколько Славянских слов» [24. С. 9]. Преобладание немецкого начала (в денежном и языковом аспекте) подчеркивается при описании Риги: «Везде слышишь Немецкой язык - где-где Руской - и везде требуют не рублей, а талеров» [24.С. 10]. Так же двойственно изображается и Нарва: «Немецкая часть Нарвы, или собственно так называемая Нарва, состоит по большой части из каменных домов; другая, отделяемая рекою, называется Иван- город. В первой все на Немецкую стать, а в другой все на Рускую» [24.С. 9]. Поэтому неудивительно, что Н.М. Карамзин прибегает к эффекту остранения, используя оксюморонное выражение, маркирующее чужесть данной российской территории, которая фактически чрезмерно далека от родного, «своего» пространства русского путешественника: «Я еще не выехал из России, но давно уже в чужих краях, потому что давно с вами расстался» [24.С. 10].
Но первое «настоящее» знакомство с заграницей у героя Карамзина происходит в Курляндии. Русский путешественник размышляет о попадании в пространство Другого, отмечая психологическую важность данного факта: «Мы въехали в Курляндию - и мысль, что я уже вне отечества, производила в душе моей удивительное действие. На все, что попадалось мне в глаза, смотрел я с отменным вниманием, хотя предметы сами по себе были весьма обыкновенны. Я чувствовал такую радость, какой со времени нашей разлуки... еще не чувствовал» [24.С. 10-11].
Эффект остранения создается в результате попадания героя в чужое пространство, где «весьма обыкновенное» воспринимается не так, как прежде. Само путешествие провоцирует «дерутинизацию образа жизни»: «Дорога позволяет по-иному взглянуть на привычные вещи и отношения, она помогает видеть то, что обычно составляет фон человеческого существования» [25.С. 350].Одновременно с этим начальные этапы пути русского путешественника по Германии характеризуются, как явствует уже из вышеприведенных слов Карамзина, особой «сентиментальной экзальтацией», сосредоточенностью «путешественника на эмоциональном состоянии чувствительной души, вырванной из контекста привычных связей и образа жизни» [26.С. 15]. Карамзинский герой особенно остро переживает ситуацию лиминальности, как в плане попадания в земли Чужого, так и оставления пространства Своего: «Расстался я с вами, милые, расстался! <...> Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения? Не в восторге ли сказал я самому себе: наконец ты поедешь? <...>Но - когда пришел желаемый день, я стал грустить, вообразив в первый раз живо, что мне надлежало расстаться с любезнейшими для меня людьми в свете и со всем, что, так сказать, входило в состав нравственного бытия моего» [24.С. 5].
Необходимо отметить, что карамзинский мотив преувеличенно чувствительного переживания (аффектированной печали) в момент пересечения границы между Своим пространством и Чужим (разлуки со своим пространством и проникновения в чужой локус) превратится в последующем (начиная с 1840-х гг.) в русской литературе в некий штамп, общее место. Например, И.П. Мятлев, описывая в своих «Сенсациях.» сцену отплытия своей героини от родных берегов (госпожа Курдюкова, «пригорюнясь об отчизне», вспоминает свою жизнь в России [27.С. 12]), травестийно обыгрывает, на наш взгляд, вовсе не романтическую, а более раннюю, сентименталистскую, традицию, заложенную в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзина. Аналогичная сцена отплытия из России описана также в тексте Н.А. Корсакова, причем повествователь напрямую отсылает читателей к произведению Карамзина: «Видя возвращающихся, мне так грустно стало, что выкатилось несколько слез, - и это тогда, когда выполнялось мое нетерпеливое желание. Н.М. Карамзин правду сказал: “о сердце! Кто знает, чего ты хочешь”» [28.С. 12]. Позднее авторы «Свистка», который, в том числе, стал продолжателем мятлевской сатирической традиции, сходным образом изображают отъезд русского барина в Германию: «Я сел на пароход и уронил за борт горячую слезу, невольный дар отчизне...» [29.С. 141].
Аллюзия на карамзинские «Письма...» может быть обнаружена и в описаниях госпожой Курдюковой ее первых впечатлений от прибытия на немецкую землю, где чужеродность локуса представлена весьма тривиальными объектами, такими как немецкие коровы и трава: «.берег Травемюнда. Я в немецкой стороне! Для меня все вещи новы: и немецкие коровы, и немецкая трава! Закружилась голова; вне себя от восхищенья.все предмет мне удивленья!» [27. С. 15-16]. Аналогичный мотив эмоционального подъема в момент перехода границы можно отметить и у Н.А. Корсакова: «.увидел я издали Немецкую деревушку; с белыми домиками и красными черепичными крышами. Долго не быв в чужих краях <.> Я почувствовал хотя не веселость, но какую-то приятность» [28. С. 13].
В «Зимних заметках о летних впечатлениях» Ф.М. Достоевского пересечение границы между Россией и Западом становится объектом особых размышлений рассказчика. Границы этой рефлексии определяются литературной традицией и располагаются между двумя полюсами, первый из которых обозначили Карамзин, «становившийся на колени перед рейнским водопадом» [18. С. 48] (иначе говоря «Письма русского путешественника»), и, в целом, западники- галломаны: «Помню я тогда, лет пятнадцать назад, когда я знал Белинского, помню, с каким благоговением, доходившим даже до странности, весь этот тогдашний кружок склонялся перед Западом, то есть перед Францией преимущественно» [18.С. 50].
Другой полюс фиксирует скептическое отношение к французам и загранице вообще, в частности, встречаемое у Д.И. Фонвизина. В поле напряжения между этими карамзинским и фонвизинским модусами восприятия оказывается повествователь «Зимних заметок», пересекая по железной дороге границу с Западом в германском городе Эйдтку- нене Этот немецкий пограничный город является неизменным лиминальным локусом, упоминаемым при путешествии в Германию по железной дороге в отечественных травелогах.: «.. .я теперь сижу в вагоне и приготовляюсь на завтра к Эйдтку- нену, то есть к первому заграничному впечатлению.» [18. С. 51].
При этом описания предощущения встречи с Европой у героя Достоевского по яркости и силе сопряженных с ним эмоций аналогичны изображению тяготения карамзинского героя к пространству Чужого: «За границей я не был ни разу; рвался я туда чуть не с моего первого детства.» [18. С. 47]; «.у меня подчас даже сердце вздрагивает. <.>увижу наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет.» [18. С. 51]. Как и в произведении Н.М. Карамзина, отмечается заочная, «книжная» форма приобретения знаний о Чужом: повествователь уносился в мечтах о путешествии за границу «.еще тогда, когда в долгие зимние вечера, за неумением грамоте, слушал, разиня рот и замирая от восторга и ужаса, как родители читали на сон грядущий романы Радклиф.» [18. С. 47].
Вместе с тем у Ф.М. Достоевского этот мотив тоски по Чужому снижается, преподносится как способ обыкновенного, банального книжного знакомства: «Кому из всех нас русских (то есть читающих хоть журналы) Европа не известна вдвое лучше, чем Россия?» [18.С. 47]. По сравнению с карамзинской в «Зимних заметках.» ситуация представлена иначе. Русский путешественник «Писем.» определяет себя именно как россиянина, представителем всей России в коммуникации с иностранцами. У Ф.М. Достоевского просвещенная публика отделена от России, не знакома с ней. В этом смысле собственная страна для образованного русского является, согласно автору, в большей мере пространством Чужого, чем Запад.
Относительно же самой Германии следует сказать, что описание ее пространства сходно по типу с фонвизинским, а не карамзинским. Повествователь так бесконечно долго предвкушал встречу с «той», своей Европой, что, столкнувшись в Германии «не с той» страной, которая воображалась ему, он спешит как можно быстрее с ней расстаться. В сущности, вся Германия представляется повествователю пограничьем
Европы. Этому транзитному восприятию немецкого пространства способствует также скорость перемещения по железной дороге. Во второй главе, названной «В вагоне», повествователь лишь мимоходом сообщает сначала о приближении к германскому пограничному локусу, Эйдткунену, чтобы, закончив рассуждать о России и Западе, в финале третьей главы, словно спохватившись, засвидетельствовать факт того, что немецкие земли уже остались позади: «Куда я заехал? <...> Ведь мы только к Эйдткунену подъезжаем... Аль уж проехали? И вправду, и Берлин, и Дрезден, и Кельн - все проехали. .уж перед нами не Эйдткунен, а Аркелин, и мы въезжаем во Францию» [18. С. 63].
Соответственно, Германия в тексте Ф.М. Достоевского выступает как пустое, семиотически малозначимое, транзитное пространство, оттесняемое на задний план русскостью и квинтэссенцией Запада - французскостью. Кроме того, карамзинский мотив эмоционального подъема при пресечении границы в «Зимних заметках.» перенесен в пространстве и времени. Повествователь переживает этот подъем заранее, еще в России, а момент действительного попадания в Европу эмоционально ослаблен пространными рассуждениями, характеризуя смену восприятия Западной Европы: ранее маркируемая как «страны святых чудес», она лишается ореола сакральности.
В тексте К.А. Скальковского «Воспоминания молодости» (фрагменте, относящемся к концу 1860-х гг.) актуализируется исподволь еще один мотив пересечения границы Германии - как раздела между Россией и Западом, где путешественник чувствует большую степень свободы В данной статье мы не останавливаемся подробно на описаниях границы между Францией и Германией. Этот вопрос требует отдельного рассмотрения. Отметим лишь, что синкретичность прирейнских областей обеих стран несо-мненно отмечается русскими авторами. Так, Д.И. Фонвизин пишет о Мангейме: «.ближнее соседство с французами сделало то, что в мангеймских немцах го-раздо менее национальности, нежели в других» [13.С. 455].: «В Эйдкунене и я испытал то знакомое всем чувство, когда в первый раз переезжаешь государственную границу. В то время чувство было сильнее, каждому казалось, что вас выпускают из клетки» [30.С. 277]. В другом травелоге того же автора - «Путевые впечатления в Испании, Египте, Аравии и Индии» - содержится напоминающий фонвизинское описание фрагмент, в котором пространство меж-
ду Германией и Петербургом маркируется как безвидное, скучное, семиотически незначимое: «Без особых приключений проехали мы неизмеримо скучное пространство, отделяющее Эйдкунен от Петербурга...» [31.С. 198]. Но и дальнейшие немецкие локусы Германии маркируются автором мотивом скуки: «Эйдкунен - местечко, интересное только для контрабандистов.»; «Что сказать нового о биллиардном поле, называемом Пруссиею? Зимою оно кажется еще скучнее, а Берлин, будь Германская империя в десять раз длиннее и шире, останется тем же невозможно скучным и несносным Берлином.» [31.С. 198]. Таким образом, вся страна, как и в тексте Ф.М. Достоевского (и Д.И. Фонвизина), становится одним транзитным пространством на пути во Францию.
Подобие того, как в карамзинских «Письмах.» граница между русским и немецким оказывается размыта и герой произведения сталкивается с немецким еще в формальных пределах российского пространства, встречается также в травелоге К.А. Скальковского «Там и сям». В нем автор изображает «пограничную» Курляндию, которая в 1795 г. вошла в состав российской империи, но и к началу ХХ в. не стала фактически «своим» пространством: «Своим пейзажем Курляндия напоминает Восточную Пруссию.» [32.С. 194]. Также в списках местного аристократического собрания числятся в основном бароны с немецкими фамилиями («Фирксы, фон-ден- Бригены, Остенсакены и т.д.») [32. С. 196], происходящие «почти исключительно из Вестфалии, Померании и Саксонии» [32. С. 197] и не желающие «говорить по-русски» [32. С. 199].Даже кучеры баронов одеты «по-немецки» [32.С. 198].Местные же крестьяне также мало обрусели и даже не вполне онемечились: «. по-русски не говорят, а часто не понимают здесь и по-немецки.» [32.С. 199].
Сатирическое обыгрывание локуса немецкой границы обнаруживается в путевых заметках М.Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом». Впрочем, эта граница, как и в карамзинском тексте, является градуально растянутой ввиду того, что «свой» (польский) город Вержбо- лово уже отмечен амбивалентностью: он воспринимается как «чужой» исходя из ономастической двойственности, зафиксированной в авторской ремарке о том, что «немцы уж называют его Wirballen.» [21. С. 12]. Тем не менее Вержболово - все еще «свое» пространство, которое никому из русских путешественников не интересно. Зато по достижении немецкого Эйдткунене все «тотчас же бросились к окнам и начали смотреть» [21.С. 13]. Данный эпизод перекликается с содержанием экспрессивного монолога рассказчика из карамзинских «Писем...» в момент пересечения им границы между Россией и Курляндией. Однако, кроме общесимволического смысла, в тексте «За рубежом» мотиву пересечения границы придается четко выраженное политическое значение - это перемещение из мира несвободной царской России в менее поднадзорное пространство. Даже верноподданные попутчики рассказчика, «бесшабашные советники» с говорящими именами «Удав» и «Дыба», которые заставляли всех трепетать от страха, проникаются мыслью, «что, по выезде из Эйдтку- нена, даже по расписанию положено либеральничать.» [21. С. 30], т.е. здесь, как и К.А. Скальковского, пересечение границы ассоциируется с переходом к новой степени свободы. Но одновременно с этим вносится мотив опасности чужого пространства - мотив, не наблюдавшийся у авторов первой половины XIX в.: «.всех нас.в Вержболове обыскали и, по сделании надлежащих отметок, переправили, как в старину певалось, «в гости в братьям пруссакам». Но нынешние братья пруссаки уж не те, что прежде были, и приняли нас не как “гостей”, а как данников» [21.С. 11].Русские путешественники, едущие в поезде, испытывают тревогу: «...каким-то нас курсом батюшка-Берлин наградит» [21.С. 12].
Эта же военно-политическая грань восприятия немецкой границы рассматривается вслед за М.Е. Салтыковым-Щедриным и Н.А. Лейкиным. Он тоже описывает пограничный локус, вокзал в «Ейдку- нене», как некий символический пункт перехода из русского (Своего) в немецкое (Чужое) пространство. Это маркируется как через визуальные («прусский орел, изображенный на щите, прибитом к столбу», «вывески со стрелами и с надписями “Herren”, “Damen”»), так и слуховые образы («послышалась немецкая речь» [33.С. 1]). Образ границы охватывает всю Германию в целом, поскольку герои воспринимают пространство данной страны как границу с Европой: «... немец всегда на границе стоит. Помимо немца ни в какую чужую землю не проедешь» [33.С. 2].В дополнение к этому с самого начала в повествование о Германии вносится мотив таящейся опасности через изображение двух «откормленных» немцев «в черных военных плащах с множеством пуговиц по правую и по левую сторону груди и в касках со штыками» [33.С. 2], олицетворяющих немецкую власть. Образ немецкой враждебности (и одновременно скрытое сопоставление с Францией) вводится через мотив отрицательного отношения немцев к французскому языку, причем подается он в траве- стийной, грубо-упрощенной форме: «Как тут в немецкой земле по- французски! Здесь за французский язык в участок могут сволочь. Немец страх как француза не любит. Ему француз - что таракан во щах» [33. С. 2].Если у М.Е. Салтыкова-Щедрина немцы досматривают русских путешественников «весьма деликатно» [21.С. 11], то у Н.А. Лейкина с чувствами супругов Ивановых стражи порядка на вокзале не считаются, приказывая им отдать паспорта и даже разъединяя их. В дополнение к этому, муж, опасаясь ареста, не разрешает жене изъясняться по-французски. Также в лейкинском тексте сопоставление французов с немцами в лиминальной ситуации актуализируется. При пересечении границ между немецким и французским пространством чета Ивановых, перемещаясь туда и обратно по оси «Россия-Германия-Франция», каждый раз отмечает различия между народами: «Французы удивительно учтивый народ. Разве можно их сравнить с немцами!» [33.С. 130]; «... опять Неметчина началась <...> Повсюду немецкий язык и самые серьезные рожи. - Пока был французский язык, рожи были веселые, а как заговорили по- немецки - все нахмурилось» В поэме И.П. Мятлева мадам Курдюкова относительно «гран дюк де Ба-ден», чьей резиденцией являлся Мангейм, замечает, что этот немецкий прави-тель был выбран Наполеоном в качестве «швейцара де ла Франс» [27. С. 455]. Таким образом, сам Мангейм имплицитно уподобляется воротам Франции в за- рейнскую Европу. [33. С. 434].