Границы Германии и Германия как граница: образы лиминального пространства в русской литературе конца XVIII - начала XX в
С.С. Жданов
Рассматриваются пространственные образы границ Германии, представленные в русской словесности конца XVIII - начала XX в. Лиминальное пространство между Германией и Россией предстает не только как пункт, достигнув которого, повествователь / герой оказывается в новом инонациональном пространстве, но и как синкретичный локус со смешением черт Своего и Чужого, обеспечивающий постепенный переход от Своего к Чужому. Кроме того, сама Германия в целом может рассматриваться как транзитное медиативное пространство на пути в иные страны Западной Европы. Отмечены также мотивы то- пофобии и топофилии, связанные с вхождением в немецкое пространство.
Ключевые слова: Германия, герои-немцы, граница, лиминаль- ность, образ Чужого, художественное пространство, травелог, русская литература.
German Borders and Germany as a Boundary: Images of the Liminal Space in the Russian Literature of the Late 18th - Early 20th Centuries
Sergey S. Zhdanov, Siberian State University of Geosystems and Technologies (Novosibirsk, Russian Federation), Novosibirsk State Technical University (Novosibirsk, Russian Federation).
The paper examines the spatial images of German borders in the Russian literature of the late 18th - early 20th centuries. These `liminal' descriptions of Germany come in several variations. The first is the image of the boundary as a syncretic and transit locus between Russia and Germany, i.e. between Us and Them respectively. Their features are mixed there as in cases of Karamzin's Livonia or Skalkovsky's Kurland. Secondly, the booundary can be presented as a certain point, reaching which the narrator / hero finds themselves in a new space, for example, Travemunde during a sea voyage or Eydtkuhnen when traveling by rail. The description of this conventional point follows several traditions in the travel literature. One was set up by N.M. Karamzin's Letters of a Russian Traveler ”, when the voyager is aware of his transition into Their space and experiences an emotional uplift. Over time, however, this “attack of topophilia” becomes the object of a travesty game and ridicule of the literary tradition, as, for example, in Myatlev's poem “Sensations and Comments by Madame Kurdyukova Abroad, Dans L'etranger”. Topophilia, interest in the Other, can also be encouraged by the feeling of getting into a more free locus, which marks Germany in particular and Western Europe in general as spaces of freedom (in the travelogues by K.A. Skalkovsky, M.E. Saltykov-Shchedrin). Another variant of a Russian traveler's reaction to crossing the German border is frustration, which is felt in Fonvisin's letters abroad. Their author feels disenchantment With each new point on the journey, D.I. Fonvizin feel inauthentic German space as the embodiment of the European Other. This generates a third variant of the German liminal locus, when the entire Germany becomes a border, a transitory, boring, semiotically empty place on the way to real Europe, for example, France (texts by D.I. Fonvizin, F.M. Dostoevsky and others). Probably, it determines the perception of the German nation as an average nation without any strongly pronounced characteristics. In addition, the situation of crossing the border with Germany can also be trivialized as opposed to Karamzin's tradition, as in A.T. Averchenko's travelogue. Along with topophilia, frustration and indifference in texts about the borders of Germany in the second half of the 19th century describe the motif of topophobia, fear of the Other in its version of the new German Empire, generating images of a latent or obvious threat, aggression, for example, in the texts by M.E. Saltykov-Shchedrin, N.A. Leikin. Finally, early travelogues of this period emphasise the internal borders between German lands, while by the early 20th century the images of the internal German borders fade and become trivial.
Keywords: Germany, German characters, boundary; liminality, image of the Other, literary space, travelogue, Russian literature.
Проблема лиминальности, т.е. пограничности и переходности, в приложении к культурному пространству, весьма часто становится предметом анализа в современной гуманитаристике. Так, в частности, Л. Вульф рассматривает Восточную Европу как некую «промежуточную культурную зону» [1.С. 39] в сознании западноевропейцев, разделяющую Запад и Восток. Среди отечественных работ по проблематике лиминальности, в том числе пространственной, можно отметить исследования В.И. Тюпы [2], В.Е. Багно [3], В.В. Мароши [4], С.Н. Якушенкова [5], В.Ф. Стениной [6]. Также Ю.М. Лотман уделяет значительное внимание амбивалентной сущности границы, одновременно разделяющей и соединяющей семиосферы: «Она всегда граница с чем-то и, следовательно, одновременно принадлежит обеим пограничным культурам, обеим взаимноприлегающим семи- осферам» [7. С. 183]. Соответственно, с точки зрения пространственного членения она может рассматриваться как особый переходный спатиум. При этом «координаты» внешнего, внутреннего и пограничного не являются чем-то застывшим в культуре, поскольку «то, где проходит граница данной культуры, зависит от позиции наблюдателя» [8.С. 16].Одним из характерных вариантов такого наблюдателя выступает путешественник, являющийся носителем лиминальности, поскольку, как указывает П.А. Чеснялис, «странничество - лиминальная ситуация, в которой субъект, отказавшийся от жизни в определенном пространстве, не теряет связи с людьми...» [9.С. 178].По мнению С.А. Козлова, «самой природе путешествия» свойственно «разрушение границ, барьеров, языковых, этнических и расовых преград, осознание себя частью многоликого пространства и стремление к его познанию» [10.С. 142].Таким образом, «пересекая границы», путешественник, согласно А. Шенле, «становится своего рода средним звеном между двумя символическими системами и поэтому может перемещаться вперед и назад, играя роль и переводчика, и посредника» [11.С. 24]. С точки зрения пространственности, представленной в литературных текстах, граница выступает семиотически значимым локусом между двумя разноустроенными пространствами Своего и Чужого, переходы наблюдателя между которыми тем или иным образом маркированы в повествовании. медиативное пространство германия русская словесность
Данная работа посвящена проблематике Германии как лиминаль- ного пространства в текстах русской словесности конца XVIII - начала XХ в. В определенном смысле немецкие культура и пространство были в рассматриваемую эпоху теми медиаторами, которые связывали Россию с Западной Европой, между которыми формировалось пространственно-смысловое «поле напряжения». Германские земли, благодаря своему географическому соседству с границами Российской империи, выступали либо транзитными, либо конечными пунктами путешествия в Европу. В любом случае непосредственный контакт русских с Западом нередко происходил в Германии, служившей своего рода «визитной карточкой» Западной Европы, воплощением инокультурного пространства. Как пишет Н.Г. Морозова, в XVIII в. земли Германии становятся «одним из основных направлений» «европейских путешествий русских» [12.С. 9].В аналогичном ключе высказывается Т.А. Филиппова, замечая, что «Германия... по традиции предстает как первая страна Европы, куда попадали русские путешественники. синоним Европы и всего, что с ней связано.» [13.С. 123]. Таким образом, если балтийские земли, присоединенные к империи Петром I, маркируются как «окно в Европу», то Германия выступает ее «воротами».
В связи с этим заслуживает внимания реконструируемая по заграничным письмам Д.И. Фонвизина модель переосмысления «настоящей» Европы как некоего эмоционально возвышенного, окруженного ореолом священности, благого локуса в представлении русских людей. «Подлинная» Европа открывается для автора писем только с момента въезда в Лейпциг, а все немецкие земли, увиденные Д.И. Фонвизиным ранее, упомянуты лишь в силу таящихся там препятствий и неприятностей, которые необходимо преодолеть, чтобы проникнуть в совсем иной, непохожий на русский, мир: «. проехав из Петербурга две тысячи верст, дотащились мы, можно сказать, только до ворот Европы.Лейпциг есть первый город, который заслуживает примечание» [14.С. 508]. Но надежды увидеть «истинную» Европу, т. е. ощутить в полной мере соответствие реальности представлениям о ней в русском обществе, неоднократно оборачиваются фрустрациями. Тот же Лейпциг в реальности оказывается не полной мере европейским, и встреча с Европой снова переносится, в данном случае до Нюрнберга: «. от Петербурга до Нирен- берга баланс со стороны нашего отечества перетягивает сильно. Здесь во всем генерально хуже нашего: люди, лошади, земля, изобилие в нужных припасах - .у нас все лучше, и мы больше люди Возможно, эта оценка «масштабов» человечности немцев и русских кос-венно коррелируется с восприятием Д.И. Фонвизиным масштабов немецких зе-мель, не объединенных в его время в единое государство. Так, он пишет: «Из Франкфурта ехал я по немецким княжествам: что ни шаг, то государство. Я ви-дел Ганау, Майнц, Фульду, Саксен-Готу, Эйзенах и несколько княжеств мелких принцев» [14.С. 455]. В этом фрагменте значение принцев увязывается с разме-рами управляемой ими территории. Литота «что ни шаг, то государство» делает «лоскутное» пространство Германии суженным, состоящим из одних границ, недосубстанциональным, «ненастоящим». Привычка к российским просторам чувствуется исподволь и в оценках В.Н. Зиновьева, называющего правителя, нежели немцы» [14. С. 508], т.е. немцам, по сути, автор отказывает в антропной субстанциональности. Даже «реально» существующая Франция, которую посетил Д.И. Фонвизин во время путешествия, тоже не совпадает с образом Запада, сконструированным воображением автора, и превращается в симулякр: «Я думал сперва, что Франция, по рассказам, земной рай, но ошибся жестоко. Все люди, и славны бубны за горами!» [14.С. 423], т.е. оказывается, что автор писем так и не может достичь своей, «настоящей» Европы.
Таким образом, авторская позиция Д.И. Фонвизина отмечена феноменом культурной центрации. При этом пространственным центром выступают Санкт-Петербург и русские земли, с которыми неизменно сопоставляется пространство Другого. Город на Неве здесь является не только столицей государства, но и воплощением русскости, средоточием «своего» пространства. Сопоставьте с фрагментом у Ф.П. Лубяновского: «...иностранец [т.е. в данном случае русский за границей. -- С.Ж.] нигде не найдет другой Москвы и Петербурга» [16. С. 17].В какой-то мере путешествие Д.И. Фонвизина можно уподобить секуляризованному варианту паломничества за истиной в Святую землю, которое в итоге десакрализующему пространство Запада, оказавшееся, с позиции автора, в каком-то отношении хуже, в каком-то - лучше родного отечества, однако в общих чертах представляют собой такие же земли, как и многие другие.
В фонвизинском тексте уже заданы существенные лейтмотивы описания немецкого пространства. Первый из них - промежуточное положение Г ерманииКасселя «маленьким»: «...для такого маленького князя собрание [музейное. -- Авт.]довольно изрядно...» [15.С. 349].Как пишет Д. Херрманн, фонвизинские «ожидания» «направлены на Фран-цию», претендующую «быть центром мира» [17.S. 429-430], отсюда «незначи-тельное внимание к транзитной стране» (Германии) (перевод с нем. наш. - С.Ж.). в топосной триаде «Россия - Г ермания - Западная Европа». Причем последний элемент нередко олицетворяет собой Франция как эталон западноевропейскости, с которым сравниваются иные культурные пространства. Сравните, например, с ироническим высказыванием о Германии в путевом дневнике В.Н. Зиновьева: «Живут здесь так же, как и у нас, и как я себе воображаю, и везде. Франция, как флигельман, начинает. А мы, то есть европейские народы вообще, как рядовые, все слепо и с крайним подобострастием перенимаем» [15.С. 337]. Галломания здесь предстает как общеевропейская тенденция, которой следуют и Германия, и Россия, что превращает топосную триаду в бинарную оппозицию «Франция - остальная Европа (в том числе и Россия)». Это пример демонстрирует высокую подвижность семиотической границы, которая может приводить к возникновению весьма прихотливых вариаций, обусловленных культурными установками авторов. Такова, в частности, символика пограничного Петербурга, который в текстах русской культуры выступает то как «свое» (русское), то как «чужое» (иностранное, нередко именно немецкое) пространство. Это, в свою очередь, может приводить к синкретизации русского и немецкого пространств. Так, в путевом очерке «Зимние заметки о летних впечатлениях» Ф.М. Достоевский, попадая в Берлин, замечает, что здесь не ощущается момент пересечения границы между Своим и Чужим: «...Берлин до невероятности похож на Петербург. Те же кордонные улицы, те же запахи <.> стоило ж себя двое суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал?» [18.С. 47].
Другой лейтмотив касается оценки немцев, которым, напомним, Д.И. Фонвизин приписывает меньшую степень антропности по сравнению с русскими, придавая тем самым данной характеристике оттенок градуальности, когда изменения значения «человечности» подобны пространственным перемещениям путешественника-наблюдателя. Срединность германских земель метонимически переносится на описание населяющих их людей, что актуализирует образ немца, превратившегося, если использовать музилевскую метафору, в «человека без свойств». Подобное представление о немцах в низовой культуре отмечает этнограф XIX в. С.В. Максимов, передавая мнение русского матроса: для последнего «немцы были что-то среднее, межеумок, как бы переход к другим народам, которых, однако, Ершов не признавал за людей.» [19.С. 14]. Как интерпретирует данный фрагмент С.В. Оболенская, эти «слова все-таки отражают.факт, что представление о немцах как о людях четко обозначенной и отделенной от других групп нации, живущих на собственной земле, было среди русских необразованных людей весьма смутным» [20. С. 28-29].
Мотив срединности немцев обнаруживается и в рассуждениях щедринского Мальчика без штанов, обвиняющего данную нацию во вторичности и посредственности: «...ваша наука все-таки второго сорта, ваше искусство - тоже, а ваши учреждения - и подавно» [21.С. 41].Также в щедринском тексте при описании берлинской жизни упоминается свойственное тому времени «шизофреническое» сочетание неприятия немцами французов и одновременно тайной галломании, проявляющейся в желании подражать «парижским веселостям»: «.завести и у себя что-нибудь at'instardeParis» [21.С. 53].Париж рассматривается здесь в качестве законодателя и эталона, а Берлин - в роли подражателя и суррогата: житель Берлина «заводит шарабан miteinemganznoblenLakaiи хвастается: wirhabenunsereeigenengaminsdeParis!» [21.С. 54].В силу своей вторичности щедринский Берлин лишен субстанциональности-«самости». В столице Германии нельзя услышать особого «гула», «напоминающего пчелиный улей (такой гул слышится.. всегда - в Париже)..» [21.С. 50].Даже в своей теневой стороне Берлин уступает Парижу, характеризуясь «каким-то второразрядным развратом, безобразный цинизм которого тщетно усиливается затмить красивый и щеголеватый парижский цинизм» [21.С. 50].
В травелоге А.Т. Аверченко «Экспедиция в Западную Европу Са- тириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова (1911)» немецкая обывательская усредненность еще более акцентирована. По словам рассказчика, «в чистоплотности немцы уступают англичанам, в вежливости - итальянцам, в веселости - французам, в милосердии - русским (и славянам вообще)». Честность же данной нации происходит из-за «недостатка воображения» [22.С. 321]. Более того, немцы со своим «инертным» проявлением честности оказываются уподоблены автором представителям даже не животного, а растительного мира: «Ни один огурец не сделал в течение своей жизни ни одной подлости или мошенничества; следовательно, огурец следует назвать честным?» [22.С. 321].Усредненность характерологических свойств филистера достигает кульминации в описании «среднего немецкого мужчины», который «не имеет ни страданий, ни сомнений, ни очень возвышенных, ни очень низменных чувств» [22.С. 323].
Во многом противоположным фонвизинскому по тональности и европоцентричности является травелог Н.М. Карамзина «Письма русского путешественника», задающий иную традицию описания путешествия по немецким землям. А.Н. Балдин, характеризуя «германский» фрагмент произведения, уподобляет маршрут повествователя знакомству с первыми «буквами» европейского логоса: «Похоже, Карамзина влечет не просто Запад, но некое идеальное начало текста, которое ему надо прочитать целиком, с первой буквы. Начало - на странице слева; Карамзин отыскивает на карте Европы первую букву... Так, буква за буквой, он добирается до Лейпцига, бумажной столицы, источника слов.» [23.С. 75].