ISSN 1997-2911 Филологические науки. Вопросы теории и практики, № 3 (21) 2013, часть 1 215
Литературный институт имени А. М. Горького
«ЖЕСТОКИЙ» РОМАНС И ГОРОДСКАЯ БАЛЛАДА: ГЕНЕЗИС И ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ
Ягубов Борис Алексеевич
Аннотация
жестокий романс городской баллада
В статье рассматриваются вопросы, связанные с генезисом «жестокого» романса и городской баллады, анализируется жанровое своеобразие названных художественных форм, а также их положение среди смежных и родственных жанров. Отмечая значительную подвижность жанровых границ, в частности, возможность перехода одной формы в другую, автор демонстрирует механизмы такого рода перехода на примере песни М. Исаковского «Огонек», преобразованной в «жестокий» романс, и указывает на сходные процессы, вследствие которых «жестокий» романс может быть реорганизован в городскую балладу.
Ключевые слова и фразы: «жестокий» романс; городская баллада; цыганский романс; фольклор.
Annotation
“CRUEL” ROMANCE AND CITY BALLAD: GENESIS AND FUNCTIONING
Yagubov Boris Alekseevich Literary Institute named after A. M. Gor'kii
The author considers the questions related to the genesis of “cruel” romance and city ballad, analyzes the genre originality of these artistic forms, as well as their position among closely related genres, mentioning the considerable changeability of genre limits, in particular the ability of transition from one form to another, demonstrates the mechanisms of this kind of transition by the example of the song “Spark” by M. Isakovskii transformed into “cruel” romance, and shows the similar processes in consequence of which “cruel” romance can be reorganized into city ballad.
Key words and phrases: “cruel” romance; city ballad; gypsy romance; folklore.
Основная часть
Предметом настоящей статьи являются такие жанровые образования, как «жестокий» романс и городская баллада.
Из немногих трудов, имеющих отношение к данной теме, следует назвать работы В. Стратена [31] и П. Соболева [28], пособие Ю. Соколова [30], а также опубликованные значительно позднее исследования В. Бахтина [4], С. Адоньевой и Н. Герасимовой [2], М. и Л. Джекобсонов [11; 12; 13], Я. Гудошникова [9], А. Башарина [5], М. Тростиной [33] и некоторых других.
Тем не менее материал изучен недостаточно, что же касается понятий «жестокий» романс и городская баллада, четких формулировок, раскрывающих их значение, кажется, на данный момент не существует [10, с. 6]. Характерно, что авторы, рассматривая эту проблему, предпочитают описательный либо эссеистический подход [25, с. 27].
В лучшем, как представляется, монографическом издании, посвященном интересующим нас жанровым разновидностям, обобщения носят предварительный характер [2, с. 346], вследствие ограниченного числа текстов, имевшихся в распоряжении авторов.
Все перечисленное делает изучение упомянутых жанровых образований актуальным и в значительной степени перспективным.
Генезис «жестокого» романса берет начало в первой половине XIX в. и связан с одним из этапов развития «цыганского» романса. Напомним, что, по мнению Т. Щербаковой, собственно цыганам принадлежала большая часть «быстрых танцевальных романсов». Художественные достоинства этих произведений невысоки, но значение их не стоит недооценивать [34, с. 77-78].
Параллельно, в пределах того же «цыганского» романса, шло формирование городской баллады. Неудовлетворенные качеством своего песенного репертуара, исполнители искали новые тексты, используя, например, фрагменты из произведений Н. Некрасова [14, с. 378]. Общий генезис, параллельное формирование и взаимное обогащение определили жанровые характеристики «жестокого» романса и городской баллады. И хотя «жестокий» романс нес по преимуществу романсовые черты, тогда как городская баллада ассимилировала песенные качества, до того, в свою очередь, присвоенные «цыганским» романсом, эти жанровые разновидности, взаимно влияя, приобретали все больше общих признаков.
Необходимо добавить, что «цыганским» в такой разновидности романса являлся принцип исполнения (характерные выкрики, тональность, фиоритуры), в содержании особая специфика стала проявляться лишь тогда, когда, ориентируясь на запросы публики, начали создаваться тексты с «цыганской тематикой». Таким образом, заимствование и усвоение шло на уровне текста (антураж, персонажи, сюжетные схемы), а не на уровне музыкальном. Но при анализе двусоставного жанра, включающего текст и музыку, наиболее продуктивно обращение именно к музыкально-исполнительской компоненте. Для положения бытового романса (он включает и «цыганский» романс) в системе жанров характерно интенсивное взаимодействие его с опереттой, которая стремится к «поглощению» и «ассимиляции» романса в собственных жанровых пределах [23, с. 41-42].
Тематически близка, но стилистически противоположна романсу шансонетка, при этом некоторые романсы могут восприниматься как шансонетка, которой свойственны двусмысленность и повышенный эротизм образов и метафор [Там же, с. 43-45]. Родственна романсу также песня, жанры эти имеют немало общих признаков.
К какому жанру относится то или иное произведение, определяла сама аудитория. Так были усвоены произведения авторов-«дилетантов» XIX и начала XX в., например, салонная песня «Не слышно на палубе песен», согласно интуитивно «постулированному» жанру, превратилась в «жестокий» романс «Раскинулось море широко» [Там же, с. 15]. Итак, произведение доделывалось «поющей массой», что приближало его к определенной жанровой модели, если поэт либо композитор не в полной мере придерживались этой модели при создании романса. Также было возможно и превращение романса в песню [Там же, с. 14-15]. Из всего перечисленного следует, что грань между песней и романсом, хотя и существует, подвижна и даже преодолима. Наблюдаются периоды, когда близость этих жанров становится культурной доминантой (например, в годы Великой Отечественной войны) [17, с. 16; 23, с. 53]. Следует отметить, что переделки зачастую переводили трансформируемое произведение в иной жанр (например, песня после определенных структурных изменений превращалась в городскую балладу).
О характере подобной адаптации можно судить по текстам, приводимым в статье О. Е. Лебедевой, посвященной военно-историческому фольклору [17, с. 18-26]. Наиболее интересным представляется настоятельное удвоение строк и даже строф, которые выступают тут в качестве своеобразного припева. Подобным образом текст городской баллады все больше приобретает черты народной песни (об этом речь пойдет чуть далее).
Очевидно, что, несмотря на свою близость и глубокую родственность, «жестокий» романс и городская баллада - это отдельные и самостоятельные жанровые разновидности [28]. Порой исследователи говорят о двух формах, «сюжетной» и «несюжетной» [5, с. 525], при универсальности принципа построения «жестоких» романсов. И если под первой, по нашему мнению, следует понимать городскую балладу, то под второй - собственно «жестокий» романс. Однако некоторые авторы отрицают данный факт, констатируя либо наличие «жестокого» романса, либо городской баллады, иногда «современные баллады» и «жестокие романсы» объединяют, называя их, со ссылкой на других исследователей, «городскими» или «мещанскими» [2, с. 339].
В качестве критериев для дифференциации «жестокого» романса выступают самые разнообразные свойства. Так, Я. Гудошников базируется на стилистических признаках, а также на этической оценке действий центрального персонажа, поступками которого движет «гипертрофированное личное чувство» [9, с. 70].
В свою очередь, Ф. Селиванов не делает различия между «жестоким» романсом и городской балладой, зачисляя их в один разряд городских песен, и выделяет эту разновидность фольклора согласно сюжетным характеристикам: «жестокие» сюжеты, повествующие о расправах, убийствах и т.п., есть новейшая трансформация традиционной баллады [27, с. 16].
М. Петровский выделяет несколько типов романса, в том числе сентиментальный романс и «жестокий» романс, по характеру эмоциональности [23, с. 17-18]. Этот же автор проводит разграничение по типу стихотворного текста: если бытовой романс «как правило - лирическое стихотворение», то «жестокий» романс - «баллада, то есть стихотворение лироэпическое» [Там же, с. 19].
Для понимания сути «жестокого» романса, а также принципа его взаимоотношений с городской балладой следует вспомнить замечание, сделанное Э. Померанцевой, согласно которому «жестокий» романс выступает «функциональным эквивалентом баллады» в определенный исторический период [24, с. 329]. Уточним, что исследователь имеет в виду народную балладу, наследником которой, как ему представляется, и выступает «жестокий» романс. С данным утверждением, однако, вряд ли можно согласиться. Так, С. Неклюдов выдвигает гипотезу, в соответствии с которой современный фольклор (постфольклор) не наследует фольклору традиционному, но схож с ним типологически [20]. Следовательно, усматривать связи между жанрами, функционирующими в пределах разных культурных пространств (народная баллада - в классическом фольклоре, «жестокий» романс - в пределах «третьей культуры»), неправомерно.
Итак, суммируем: «жестокому» романсу присущи определенная повествовательность, ориентация на книжную поэзию [16, с. 497], тем не менее страсти здесь чрезмерны - например, смерть из-за измены расценивается как традиционный для «жестокого» романса сюжет [17, с. 24]. Присутствуют, кроме прочего, измена/предательство, насильственное замужество, бегство с любимым/похищение девушки, адюльтер, инцест, убийство, самоубийство, разлука, криминал, суд, каторга, тюрьма [29, с. 367-370]. Зачастую подробности натуралистичны [16, с. 498], используются также гиперболы и штампы, заимствованные из романтической поэзии. Касается это и психологической мотивации действий персонажей. Стоит добавить, что «жестокому» романсу свойственны трагический или сентиментальный пафос [32]. Определяющей для «жестокого» романса является также и категория авторства, взятого в отрицательном значении, ибо «говорить об авторстве по отношению к этому жанру не принято» [22]. Справедливо это и для городской баллады. Высказывание заслуживает интерес хотя бы потому, что «жестокий» романс берет начало, как правило, от конкретного литературного сочинения, подвергаясь затем усиленной фольклоризации при усвоении аудиторией.
Убедительным представляется мнение С. Адоньевой и Н. Герасимовой, которые проводят различие между балладой и романсом по степени концентрации сюжетных мотивов, поскольку те обеспечивают определенный уровень драматизации текста: три и более мотива формируют балладу, один-два - романс, жанр при этом в обоих случаях лиро-эпический [2, с. 354]. При трансформации текст приобретает либо утрачивает дополнительные сюжетные мотивы, зачастую трансформируется и музыкальная компонента (исполнение и мелодия могут видоизменяться).
Проследить за такой трансформацией можно на примере «жестокого» романса «Маруся отравилась», входившего в репертуар знаменитых исполнителей, например А. Давыдова. Этапы пересоздания текста, тем не менее не выстроенные хронологически, отражены в сборнике, подготовленном В. Мордерер и М. Петровским [3]. По мнению составителей, вариант «Маруся» (идентичный с вариантом из репертуара А. Давыдова) есть реплика на более пространный текст «Маруся отравилась» [Там же, с. 257]. Тем не менее короткий вариант является более ранним. Следовательно, порядок смены вариантов совсем не бесспорен. Изменения, впрочем, на том не закончились. Впоследствии, при контаминации фрагментов и сюжетных мотивов, заимствованных из произведений сходного жанра, среди которых городская баллада про Аржака, хулигана или бандита, зарезанного в уличной драке, песня становится абсолютной противоположностью исходного произведения [7, с. 319; 19].
При этом текст удлиняется - «давыдовский» вариант насчитывал шесть строф [23, с. 55], однако строфы походят скорее на двустишия с внутренней рифмой, оформленные в виде четверостиший, чему способствует регулярная цезура внутри строки, присутствующая и в других вариантах романса. По мере изменения добавлялись выразительные детали и реалии. У ворот стоит «карета красного креста», Маруся шила в мастерской «на машине», у ее мучителя Алеши-гармониста «кудри золотые», он знает «великолепно песни городские» и т.д. [3, с. 259]. Появились разработанный сюжет и подчеркнуто повествовательные приемы, в частности обращение к публике. В одном из пародийных вариантов имеется иронический зачин, выступающий как особый музыкально-литературный «эпиграф», заимствованный из песни «Тучи над городом встали…» [26, с. 74, 313]. Само включение подобного «эпиграфа» в городскую балладу воспроизводит ситуацию с «диалогом» романсов, упоминавшуюся в литературе [22], что свидетельствует о родственности этих жанровых форм, а также «памяти формы», актуальной и после нескольких этапов трансформации произведения.
Сходным образом трансформировался текст и такого произведения, как «Мурка». Городской романс о трагической любви, приведшей к измене, а затем к убийству, преобразуется в «жестокий» романс о предательстве в среде уголовников, имеются также различные стилистические модификации, порождающие новые варианты произведения [4, с. 8-13]. По мере возрастания материала за счет подробностей и драматических перипетий, «жестокий» романс, в свою очередь, начинает видоизменяться в городскую балладу, но, если судить по известным нам вариантам, процесс так и не завершился.
О процессе трансформации песни в «жестокий» романс шла речь в нашей статье [35], где объектом исследования являлась песня «Огонек» на слова М. Исаковского. Кратко повторим важнейшие положения этой работы. Стихотворение, по выражению Ю. Минералова, «в песню преобратил народ» [18, с. 125], мелодия была заимствована у польского танго «Стела» и приспособлена к стихам [6]. Таким образом, выбор первоисточника для текста песни был определен характером и композиционной структурой исходного произведения.
Песня «Огонек» относится к особому ответвлению советской лирической песни, активно развивавшемуся в период Великой Отечественной войны, где сюжет можно свести к следующей схеме. В зачине дается экспозиция действия, как правило, представленная лирической картиной или зарисовкой. В следующей строфе - куплете - появляется тот элемент, о котором идет речь в песне. Воспоминания конкретизируются, они обращены к прошлому, с которым пришлось расстаться. Вспоминаются дом и любимая, с ними связаны лучшие минуты жизни. Далее в песне следует рассказ о том, как живет и что делает на фронте боец, расставшийся с подругой, упоминается о его ратном труде.