Кроме того, в образе Ваньки с чертами русской нечисти соседствуют и черты трикстера. «В мифологии и фольклоре, - пишет исследователь, - трикстер - это чаще всего антропоморфный образ, божество или животное» (вспомним сравнение Ваньки с муравьем), «которое не подчиняется общим правилам поведения и морали и совершает противоправные и противоречивые поступки» (Комиссарова, 2018, с. 3). Трикстер - двойник, который передразнивает и делает наоборот. Трикстер - плут, демиург-разрушитель, прожорлив, сексуально озабочен до предела (в повести у Ваньки две жены, летняя и зимняя (официальная), и старшеклассница, репетиторство с которой оканчивается связью и рождением ребенка). Чаще всего трикстер побеждает, но рано или поздно фокусы его кончаются, и он гибнет страшной смертью. Так, Ваньке свойственны довольно опасные фокусы, такие как карабканье на четвертый этаж по водосточной трубе под песню «The road to Hell». И всякий раз, когда Ванька пропадал, труп его в первую очередь искали в местном пруду, то есть мотив нависшей над Ваньки смерти проходит через всю повесть. Поиски его трупа именно в пруду вновь отсылают нас к его природе водной нечисти.
Наиболее яркими примерами его «противоправных» и «противоречивых» действий становятся эпатажное распитие алкоголя на детской площадке и провокация воспитательницы, сорванная лекция про Аввакума, обряд насильственного братания, разлитие с завязанными глазами алкогольных напитков прямо на лекции, взбирание по водосточной трубе на глазах у перепуганных соседей (ловкость, с который Ванька проделывал этот трюк, - отсылка к способности летать некоторых представителей нечисти).
Зооморфность и оборотничество - другая отличительная черта трикстера. Мазанива сравнивает Ваньку и с муравьем, и с богомолом, и с комаром, и с обэриутскими чешуекрылыми. Присущая Ваньке двойственность, связь с потусторонним делает его медиатором, соединителем. Ванька как бы принадлежит двум мирам сразу, и Мазанива очень точно это улавливает.
В финале повести, когда Мазанива гонится за Ванькой на танзанийском рынке, ярко проявляется и Ванькина способность к оборотничеству и перемещению между мирами. Если предположить, что Ванька, с его потусторонней сущностью, не погиб, а перешагнул за грань, в мир по ту сторону, и в финале повести на краткий миг вернулся, поманив за собой Мазаниву, то проводя параллель с романом «Клеменс», мы увидим, что Майк перешагнул в Зазеркалье и ушел за Клеменсом, оставив после себя записки, а вот Мазанива перешагнуть за грань не смог.
Мазанива стремится вернуться во времена Ваньки, то есть вернуться в то время, которое вне «Времени, Забвения и Вечности», существующее само по себе, в собственной системе координат, и в этом случае Ванька является проводником между двумя реальностями: той, которую герой отрицает, и той, в которой хотел бы жить. Таким образом, перед читателем предстает столкновение идеального и реального. Прошлое - яркое, живое. Настоящее - скудно, выброшено из текста.
Мотив «не своей жизни», звучащий в других работах Марины Палей, представлен здесь следующим образом: не внешние обстоятельства не позволяют герою жить своей жизнью, а его собственная зацикленность на мифологизированном пространстве-времени и неспособность преодолеть выпавшие на его долю страдания.
Интертекстуальность
В текстах Марины Палей встречаются как прямые упоминания других писателей и рассуждения об их творчестве, так и цитаты, неочевидные отсылки и аллюзии. Часты обращения к И.А. Бунину. Так, в повести «Поминовение» звучат слова Бунина: «Воспоминания, - пишет Бунин, - нечто столь тяжкое и страшное, что существует даже особая молитва о спасении от них» («Жизнь Арсеньева», Книга пятая, XXIX). Через всю повесть проходит мотив тяжести воспоминаний. Свое детство лирическая героиня Марины Палей сопоставляет с детством героев С. Аксакова, Л. Толстого, А. Толстого, Н. Гарина-Михайловского. Описывая свои чувства, героиня вспоминает Лермонтова: «Я чувствовала себя несчастнее всех на свете, чуть ли не Мцыри, который унизительно приговорен к месту, где он жить не может, но вновь туда возвращается». Атмосферу, царившую в Доме, героиня сравнивает с тем, что имеет место в рассказе Бабеля «В подвале». Ожидание возвращения матери и любовь к ней героиня Марины Палей сравнивает с чувствами героини из рассказа «Фро» Андрея. Героиня «Поминовения» познает и «внутреннюю эмиграцию», в самые трудные минуты «сбегает» к Лермонтову и Есенину.
Палей отважно нападает на Льва Толстого за то, что в эпилоге «Войны и мира» он превращает Наташу в примерную жену и мать, а ее вероятная чувственность замалчивается. Палей насмехается над Наташиной исступленовосторженной радостью по поводу грязных детских пеленок, что выражено в образе: „Наскоро замытые пеленки в зеленых, обессмерченных классиком пятнах били по лицу сырыми крыльями летучих мышей“» (Хитон, 1997, с. 75-76).
В повести «Рая & Аад» фиктивный муж-иностранец, поверхностно воспитанный на классике русской литературы, критично оглядывает Раису, сравнивая ее «поочередно с Наташей Ростовой, Настасьей Филипповной, Сонейпроституткой и Соней-приживалкой (семьи Ростовых)» и, «опечаленный несходством Раи ни с одним из притягательных образцов», все же соглашается на фиктивный брак. Раиса и ее мать тоже воспитаны на русской литературе, но на другой. За образец они берут Дарью из «Тихого Дона» Михаила Шолохова. Здесь Марина Палей цитирует сцену, где Дарья, несмотря на несправедливые упреки, помогает пьяному Петру. Рассказчик же (первый брачный свидетель) довольно ехидно осуждает подобные отношения, рисуя перспективы, какие были бы у Раисы, если бы она решила не прогибаться.
В этой же повести Палей иронично предлагает новый сюжет «Анны Карениной»: «Так и тянет сварганить римейк (социальный роман): Анна Аркадьевна знай себе бегает к семейному психотерапевту: сначала открыто, с Карениным, затем тайно - с Вронским. Страховая компания визиты с Карениным возмещает, а с Вронским - нет. (Или, допустим, с Карениным возмещает полностью, а с Вронским - только на 14 %.) Анна все глубже, все отчаянней, все безнадежней погрязает в долгах... Финал известен».
Диалог с Александром Пушкиным, с опорой именно на африканскую линию его жизни, является важным функциональным элементом повести. Здесь используются как общеизвестные факты (прадед Пушкина Ибрагим Ганнибал был родом из Эфиопии (Абиссинии)), так и литературные отражения Африки и африканского у Пушкина.
Ю.М. Лотман говорил о «стремлении Пушкина создать себе в литературе вторую биографию, которая служила бы в глазах читателей связующим контекстом для его произведений» (Лотман, 1995, с. 71).
Если, создавая прекрасные стихи об Италии, в которую его тоже не отпустили (как и вообще за границы России), Пушкин «делил» Италию со всеми другими поэтами, воспевавшими ее в стихах, то Африка была исключительно его пространством. Став частью его Я, тема Африки получает у него свою художественную трактовку, это всегда нечто «далекое, романтическое, свободное, экзотическое, недостижимое, иногда пугающее, часто чудесное, но, как правило, всегда дихотомическое» (Кувшинов, 2015, с. 45). Далекая и романтическая Африка противопоставляется России как противопоставление мира желанного и мира обыденного.
Для пушкинского мифа очень важна линия «потомок негров». Мифологический герой обязательно рождается каким-то экзотическим образом. Для России того времени потомок негров - это «искомая экзотичность» (Шеметова, 2011, с. 35), то, что необходимо, чтобы мифологема заиграла. Но Мазанива живет в другое время, и его попытка создать мифологему «потомок Пушкина» оборачивается громким провалом и выливается в едкие высказывания раздраженных редакторов: «оставьте уже Пушкина в покое».
В конце 1980-х гг. образ негра и, в частности, африканца в советском обществе предстает чем-то обыденным. «В глазах „простого советского человека“ предперестроечных лет Африка теряет былую экзотичность и социальную привлекательность. Расхожим становится представление о том, что чернокожие студенты - попрошайки и спекулянты, имеющие возможность с выгодой ездить за рубеж. Их винят и в том, что они непристойно ухаживают за белыми девушками» (Богданов, 2014, с. 134-135). Так что, если Пушкин, используя мифологему «потомок негров», был оригинальным и экзотичным, то Мазанива Мвунги был всего лишь очередным африканцем, который приехал на учебу в Советский Союз.
Когда на полях его рукописей проявляются тайные комментарии редакторов, Мазанива ощущает, что чудесная страна, культура, с которой он чувствует родство («род наш происходит из того же колена, что род Великого Русского Поэта»), его категорически отвергает. Прочитав комментарии на полях дипломной работы, он в поисках утешения бросился пересматривать рукописи художественных произведений. Но и здесь его ждало еще большее разочарование:
«На полях рукописей „новые смыслы“ оказались еще похлеще, чем в дипломе: одни редакторы (в отличие от профессоров, не ограниченные даже формальными рамками процедуры) шлифовали на мне, безгласном оселке, свои мертвые графоманские косы; другие же, пользуясь невидимостью химического карандаша, непринужденно выплескивали „темное бессознательное“».
Мазанива замечает, что страна эта подарила ему много надежд и мечтаний, а «ведь именно надежды и мечтания являются главными компонентами человеческой жизни», ибо без них «рамки этого мира <...> обнажают простую и страшную суть канареечной клетки». И вот, подарив столько мечтаний и надежд, эта страна все эти надежды и мечтания и уничтожила. Мазанива признается: «Мне уже навсегда будет тошно жить в любой, совершенно без разницы в какой, точке планеты!» Так жизнь Мазанивы и стала страшной морилкой.
В финале повести Мазанива вспоминает строки Пушкина: «Придет ли час моей свободы?..» (Евгений Онегин, глава 1, строфа L». При этом он никак не может вспомнить последние две строки: «Где я страдал, где я любил, / Где сердце я похоронил».
Герой Марины Палей чувствует себя несвободным и сравнивает свою несвободу с пушкинской, но в том-то и дело, что, будучи пленником в своей стране, Пушкин оставался духом свободен. Мазанива же, наоборот, несвободен духом, загнав себя в ловушку из воспоминаний о прошлом и фантазий о Ваньке, он не пережил крушения своих надежд и мечтаний. В то время как у Пушкина надежды и мечтания оставались. Более того, Пушкин от жизни принял и любовь, и страдания, Мазанива же не смог принять жизнь во всей ее полноте и оказался в состоянии цепляющегося за мифологизированные переживания. Увы, для Мазанивы свобода - это смерть. Но и умереть не получается. Пушкин в своей тоске любил и Россию, и Африку. Мазанива же в своей тоске разочарован в жизни и это делает его глубоко несчастным.
Заключение
В повести Марины Палей «Под небом Африки моей» раскрывается определенный аспект отношений человека и действительности, постигаемый как процесс, то есть в становлении и развитии. Повесть всегда сводится к диалогу, к контрастному соотношению всех пластов и элементов художественного мира. Повести свойственна сосредоточенность на выявлении основных, ударных противоречий времени и его главных тенденций, именно ей присуще выделение самых «болевых» проблем из массы вопросов времени, именно повесть ориентирована на тщательный анализ самого процесса развития и разрешения данного, главного противоречия.
Отношения человека и действительности в повести Марины Палей строятся как враждебные. В повести «Под небом Африки моей» герой проживает от «надежд и мечтаний» до «страшной морилки» и в конце концов вынужден признать, что он не любит эту жизнь. В этой повести не столько ударное противоречие конкретного времени, сколько противоречие вневременное, всевременное - это вопрос о том, что, даже если жизнь душит человека и объективная действительность не соответствует его внутреннему миру, необходимо уметь принять это страдание достойно и прожить его.
С другой стороны, в повести болевая точка - это одиночество человека, неспособность, нежелание или неумение примириться с действительностью, желание соприкоснуться с некой прекрасной тайной и сбежать от объективной действительности.
«Под небом Африки моей» сочетает признаки повести и жанров записок и путешествий. Это повесть о вневременном конфликте человека с самим собой и с действительностью.
Список литературы
1. Богданов К.А. Негры в СССР. Этнография мнимой диаспоры // Антропологический форум. 2014. № 22. С. 103-142.
2. Комиссарова У.А. Образ трикстера в модернистской и постмодернистской романной традиции: М.А. Булгаков, Борис Акунин: автореф. дис.... канд. филол. наук. М., 2018.
3. Кувшинов Ф.В. Тема Африки в русской литературе первой трети ХХ века // Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика. 2015. № 2. С. 45-49
4. Лейдерман Н.Л. Теория жанра: научное издание / Институт филологических исследований и образовательных стратегий «Словесник» УрО РАО; Уральский государственный педагогический университет. Екатеринбург, 2010.
5. Лотман Ю.М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960-1990; Евгений Онегин: комментарий. СПб.: Искусство-СПБ, 1995.
6. Топоров В.Н. Из истории балто-славянских языковых связей: Анчутка // Baltistica. 1973. Т. IX. № 1. С. 29-44.
7. Хитон Дж. Русская женская проза - феминистский подход как проблема на примере прочтения прозы Марины Палей // Славянское и восточноевропейское обозрение. 1997. Т. 75. № 1. С. 63-85.
8. Шейко-Маленьких С.И. Поэтика русского постмодернизма в прозе 1990-х годов: мир как текст: дис.... канд. филол. наук. СПб., 2004.
9. Шеметова Т.Г. Мифологема «потомок негров» как значимый элемент пушкинского мифа в литературе ХХ века // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Литературоведение. Журналистика. 2011. № 1. С. 35-41.
10. Шенле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий. 1790-1840. СПб.: Академический проект, 2004.