Исихия («тихость») Севера
С мифологемой «окаменения» иноземных воинов («немцев»), нарушивших своим шумным разорительным вторжением мир, покой и святую тишину «белого», «островного» («соловецкого») моря, местное топографическое предание связывает происхождение островов Кузовского архипелага, являющего собой грандиозный мегалитический ансамбль, геоморфология и археология ледникового ландшафта которого есть предельно полное и геометрически точное воплощение (начертание) «воднокаменной» мифопоэтической картины мира древних и средневековых насельников Русского Севера. Ее «геомозаика» созидалась не только ледовитой «криософской» крепостью первобытных вод и первозданного камня, но и мироустроительной гармонией тишины (тихости), метафизику которой исповедовал и исследовал великий русский писатель-«мифомыслитель» археолог, этнограф, богослов и священник С.Н. Дурылин, предпринявший ряд научных экспедиций и духовных хожений по заповедным, потаенным путям и перепутьям Русского Севера, над которым, по его словам, «тихий ангел пролетел над землею и водами и утихло раз навсегда злое мирское волнение» (Цит. по: Ageeva, 2015)
Исследовательница метафизики молчания и «безмолвного пения» в традиции исихазма Е.Г. Мещерина, обращаясь к представлению о древнерусской культуре как о «культуре великого молчания», отмечает, что «тишина, бывшая в широком смысле синонимом мира, покоя, гармонии и невыразимости божественных тайн, одна из главных категорий русской средневековой эстетики. В исихазме на самых вершинах “священнобезмолвия” отсекается не только псалмопение, но и сама молитва, ибо безмолвие выше всякой молитвы, в нем пребывает сам Господь» (Meshcherina, 2023), которого С.Н. Дурылин в соответствии со святоотеческой богословской традицией именует «начальником тишины»: «Начальник жизни Христос вместе есть воистину и начальник тишины, ибо суетливо и шумливо лишь слепое бывание, мнимый образ жизни, а не истинное бытие и жизнь, которые обретаются в вечном покое и полноте» (Durylin, 1916).
«Ледовое побоище» на краю времени и пространства
Наряду с метафизикой тишины значимое место в геопоэзисе водно-каменного ледовитого ландшафта Русского Севера занимает мифологема «плавающих островов», символизирующая пребывание мироздания в лиминальном состоянии перехода, дрейфа, флуктуации, в «шумливом» хаосе праздничного устроения нового года и нового мира, зафиксированных водлозерским преданием о приплывшем острове как свадебном подарке водяному хозяину озера, а также «зверобойкой» поморским промысловым ритуалом ледового побоища жертвоприношения морского зверя, из тела которого развертывается космос новой жизни (Terebikhin, Melyutina, 2021). В процессе развития сюжета охотничьего обряда вооруженная промысловая дружина, состоявшая из семи ватажников («ушкуйников»), отправлялась в поход на зверобойной лодке-«ледянке» («семерике») и высаживалась на проплывающий мимо ледяной остров, где поморы вступали в смертный бой с многочисленным стадом морских зверей. Батальное полотно ледового побоища на гиперборейском краю времени и пространства несомненно восходит к тому же прообразовательному (архетипическому) мифоритуальному сценарию «зверобойки», который воспроизводится в структуре традиционного календарного фарерского китобойного праздника Grindadrap, в начертаниях и резах на «листах каменной книги» петроглифов Фенноскандии, нанесенных шаманом предводителем морских отрядов воинов-зверобоев.
Ледовые пространства арктических морей, где происходит эсхатологический ритуальный поединок человека и зверя, образует криософский, мифопоэтический каркас «аборигенного культурного ландшафта», концепция которого была разработана известным этнологом-североведом И.И. Крупником: «Ледовое культурное пространство можно определить как особый вид культурного ландшафта, формирующегося на месте сезонных или круглогодичных ледовых (гляциальных) экосистем под влиянием человеческих знаний, рациональных и символических представлений, и использования для разных видов активностей, включая жизнеобеспечение, передвижение, рекреацию, коллективные праздники и передачу знаний» (Krupnik, 2008).
Богословие «острова спасения»
Весновальный новогодний промысловый ритуал испытания поморской судьбы поединка с хозяевами морской стихии на дрейфующей льдине, где, по словам М.М. Пришвина, складывалась удивительная «самобытная организация людей и зверей, похожих на человека» (Prishvin, 1982), был чреват гибелью в «относе морском», когда ледяной остров Божиим попущением или судьбоносным поморским «Норд-Остом» (северо-восточный ветер-«полуношник» «жгучий ветр полярной преисподней», в котором великий русский геопоэт-пророк М. Волошин прозревал «всю судьбу России», ее «страшную, безумную судьбу» (Voloshin, 2023) выносило в открытое море, где единственным пристанищем являлся остров Моржовец, который северными мореходами почитался «островом спасения». «Зацепившись», по их выражению, «за Моржовец», поморы воздвигали на острове памятные деревянные обетные кресты, а затем, соблюдая веру и обычаи морской старины, отправлялись с благодарственной молитвой на другой беломорский остров спасения Соловецкий архипелаг, в монастырском и скитском священнобезмолвии которого имплицитно (подспудно) пребывало «богословие острова спасения», получившее свое эксплицитное иеротопическое воплощение в землеустроительных и храмоздательских деяниях и подвигах инока Анзерского скита Никиты Минова (Никона), ставшего патриархом всея Руси и устроявшего Русскую Землю во образ Обетованной Земли Царства Небесного:
«Это богословие «острова спасения», или «престола Божия у моря», или «собрания святых среди моря» будет последовательно развиваться Никоном в течение всей его жизни. При уходе из Анзерского скита в 1639 году на Белом море Никон попал в сильный шторм и едва не погиб, горячо моля Бога о спасении. И лодку его неожиданно выбросило на Кийский остров Онежской губы. На этом острове своего спасения (в буквальном смысле слова) Никон дал обет Богу поставить монастырь, что впоследствии, став патриархом, и исполнил. Придя в Кожеозерскую пустынь на материке, о. Никон довольно скоро испросил благословение на пустынножительство на острове посреди озера, где жил, соблюдая правило скита Анзерского острова.
Что все это делание не было безотчетным (просто в память об Анзерском острове, где он принял монашеский постриг), убеждает нас то обстоятельство, что святейший Никон создает свои островные монастыри и прочие островные сооружения в тот период, когда его сознанием уже владеет «иерусалимская» и «новоиерусалимская» символика. Следовательно, это островное богословие соединяется, сочетается с богословием образа горнего мира» (Lebedev, 1995).
Сокровенное духовное наследие монастырского царства Северной Фиваиды было открыто трудами великих подвижников русской культуры православного писателя, путешественника и паломника А.Н. Муравьева (Muraviyov, 2014) и «бытописателя Земли Русской», этнографа «бродячей», «неведомой» и «святой» Руси С.В. Максимова (Maksimov, 1989), развернувших водно-каменную геопанораму островных православных обителей Русского Севера, среди которых особое место занимает Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере, который в своем парадигмальном, аскетическом «каменно-островском» архитектурно-пространственном облике воплотил ключевые богословские и геософские концепты, образы и символы «спасения», «преображения», «острова-камня».
Выдающимся памятником островного храмоздательского (иеротопического) творчества, претворившим в своем архипелажном геопространственном образе всю сокровищницу поморского сакрального симболариума, является Крестный монастырь, воздвигнутый на каменном Кийостровском архипелаге по воле и богословскому замыслу богатыря-патриарха Никона, для которого каменный остров на Белом море стал «камнем веры и правды» и островом «спасения». В память об этом чуде Никон в полном соответствии с каноном и поморской крестной обетной традицией воздвигнул крест на острове-камне, где до Крещения местной Чуди и Лопи могло, по предположению исследователей церковной археологии островной обители, располагаться аборигенное языческое святилище, подобное мегалитическим ансамблям Валаамского, Соловецкого и Кузовского архипелагов. «Символическая программа Крестного монастыря <...> воплотила одну из граней символики рая, образа Обетованной земли на далеком северном острове» (Gnutova, Schedrina, 2006).
Островная метагеографическая матрица устроения геокультурного пространства была укоренена не только в монастырской иеротопии и «сумме теологии» острова спасения, но и в мифоритуальной практике геопоэзиса городских (Terebikhin, 2013) и земских (Terebikhin, 2023) міров, что превратило Русский Север в многогласную и многокрасочную геопространственную икону-карту всего священного триединого космоса русской жизни, покоящегося на «трех китах», трех краеугольных криософских камнях (криолитах) «святости, царства и земства» (Toporov, 1995) среди хаоса вод «главного гиперборейского моря» Русского Архипелага.
Список литературы / References
1. Ageeva E.A. Vodlozero in the notes of S.N. Durylin in July-August 1917 [Vodlozero v zapisiakh S.N. Durylina v iiule-avguste 1917 goda]. In: Riabininskie chteniia 2015. Materialy VII konferentsii po izucheniiu i aktualizatsii kul'turnogo naslediia Russkogo Severa [Ryabinin' Readings 2015. Proc. 7th Conf. on the study and updating of the cultural heritage of the Russian North]. Petrozavodsk, 2015, 6-8.
2. Borisova N.V. Mifopoetika vseedinstva v filosofskoi proze M. Prishvina [Mythopoetics of Unity in the Philosophical Prose of M. Prishvin]. Yelets, Yelets State University named after I.A. Bunin, 2004. 227 p.
3. Charnolusky V.V. V kraiu letuchego kamnia: Zapiski etnografa [In the Land of the Flying Stone: Notes of an Ethnographer]. Moscow, Mysl, 1972. 271 p.
4. Durylin S.V. Nachal'nik tishiny [Head of Silence]. In: Bogoslovskii vestnik [Theological Bulletin], 1916, 2(7/8), 417-445.
5. Galimova E.Sh. Severnyi tekst russkoi literatury: metodologiia issledovaniia [Northern Text of Russian Literature: Research Methodology]. In: Severnyi tekst kak logosnaia forma bytiia Russkogo Severa [Northern text as a logos form of being of the Russian North], 2017, 1, 9-26.
6. Gnutova S., Schedrina X. Kiiskii krest, Krestnyi monastyr' i preobrazhenie sakral'nogo prostranstva v epokhu patriarkha Nikona [The Holy Cross Monastery, the Kyi Cross and the Transfiguration of the Sacred Space in the Age of Patriarch Nikon]. In: lerotopiia. Sozdanie sakral'nykhprostranstv v Vizantii i Drevnei Rusi [Hierotopy. Creation of Sacred Spaces in Byzantinum and Medieval Russia]. Moscow, 2006, 681-705.
7. Haruzin N.N. O noidakh u drevnikh i sovremennykh loparei [About the Noids of Ancient and Modern Lapps]. In: Etnograficheskoe obozrenie [Ethnographic Review], 1889, 1, 36-76.
8. Horuzhy S.S. Filosofskii simvolizm Florenskogo i ego zhiznennye istoki [Philosophical Symbolism of Florensky and His Life Sources]. In: Poslepereryva. Puti russkoifilosofii [After the Break. Ways of Russian Philosophy], 1994, 100-130.
9. Krupnik I.I. Ledovye prostranstva arkticheskikh morei kak aborigennyi kul'turnyi landshaft [Arctic Sea Ice as Indigenous Cultural “Scape”]. In: Nasledie i sovremennost'[Heritage and Modern Times], 2008, 1(4), 73-94.
10. Lebedev L. Moskva Patriarshaia [Moscow of Patriarchs]. Moscow, Veche, 1995. 384 p.
11. Likhachev D.S., Janin V.L. Russkii Sever kak pamiatnik otechestvennoi i mirovoi kul'tury [Russian North as a Monument of National and World Culture]. In: Kommunist [Communist], 1986, 1, 115-119.
12. Linnik Yu. Monrepo [Mon Repos]. In: Sever [North], 2014a, 9-10, 204-219.
13. Linnik Yu. Monrepo [Mon Repos]. In: Sever [North], 2014b, 9-10, 34-38.
14. Maksimov S.V. Po russkoi zemle [Across Russian Land]. Moscow, Soviet Russia, 1989, 528 p.
15. Meshcherina E.G. Metafizika molchaniia «bezmolvnoe penie» v traditsii isikhazma [Metaphysics of Silence and “Silent Singing” in the Tradition of Hesychasm]. 2023.
16. Muraviyov A.N. Puteshestvie po sviatym mestam russkim [Journey to the Holy places of Russia]. Moscow, Institute of Russian Civilization, 2014. 759 p.
17. Pavlyuchenkov N.N. Nauchnye issledovaniia i «simvolicheskie» sozertsaniia Sviashchennika Pavla Florenskogo na Dal'nem Vostoke [Scientific research and “symbolic” contemplation of Priest Pavel Florensky in the Far East]. In: Gumanitarnoe prostranstvo. Mezhdunarodnyi al'manakh [Humanity Space. International Almanac], 2017, 6 (3), 510-521.
18. Pisakhov S. Ia ves' otdalsia Severu [I Gave Myself to the North]. 2023.
19. Prishvin M.M. V kraiu nepugannykh ptits [In the Land of Fearless Birds]. In: Sobranie sochinenii: V 8-mi t. [Collected Works in eight volumes], 1982a, 1, 41-180.
20. Prishvin M.M. Za volshebnym kolobkom (Iz zapisok na Krainem Severe Rossii i Norvegii) [Behind the Magic Kolobok (From Notes in the Far North of Russia and Norway)]. In: Sobranie sochinenii: V 8-mi t. [Collected Works in eight volumes], 1982b, 1, 181-386.
21. Terebikhin N.M. Sakral'naia geografiia Russkogo Severa: religiozno-mifologicheskoe prostranstvo severnorusskoi kul 'tury [Sacred Geography of the Russian North: Religious and Mythological Space of Northern Russian Culture]. Arkhangelsk, Pomor State University, 1993. 220 p.
22. Terebikhin N.M. Lukomor'e: ocherki religioznoi geosofii i marinistiki Severnoi Rossii [Lukomorye: Essays on Religious Geosophy and Seascape Painting of Northern Russia]. Arkhangelsk, Pomor State University, 1999. 204 p.
23. Terebikhin N.M. Metafizika Severa [Metaphysics of the North]. Arkhangelsk, Pomor State University, 2004. 271 p.
24. Terebikhin N.M. Arkhaicheskoe nasledie v landshaftno-topograficheskoi semiosfere severnogo goroda [Archaic Heritage within the Landscape-Topographical Semiosphere of the Northern Town]. In: Vestnik Severnogo (Arkticheskogo) federal 'nogo universiteta imeni M.
25. V. Lomonosova. Ser. «Gumanitarnye i sotsial'nye nauki» [Vestnik of Northern (Arctic) Federal University. Series: Humanities and Social Sciences], 2013, 4, 110-115.