УДК 327
Санкт-Петербургский государственный аграрный университет
ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ИНТЕРЕС РОССИИ В АЗИАТСКО-ТИХООКЕАНСКОМ РЕГИОНЕ: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ
Владимир Александрович Ремнев
По определению Владимира Даля, ученого-филолога, «нация» - это народ, язык, племя, колено; однородцы, говорящие одним общим языком, все сословия; «национальный» - народный или народу свойственный [2, c. 493]. В категориях философии идеальные объекты - «нация», «национальный» - фиксируют и описывают объективное сущностное содержание мира, тогда как эмпирическое знание имеет дело лишь с описанием мира явлений [8, с. 67]. Схематически связь между теоретическим и эмпирическим уровнями знания изображается следующим образом:
Ао |- Тео |- ао ? eo, J
где Ао - аксиомы, принципы, наиболее общие теоретические законы; |- - знак логического следования; Тео - частные теоретические законы; ао - единичные теоретические следствия; ео - эмпирические утверждения; ? - обозначение внелогической процедуры идентификации (J) ао и ео [Там же].
Поскольку автор понимает, что история есть эйдетическая феноменология прошлого, то действие, в том числе и конституирующее историческое событие действие, подразумевает волю исторической личности (Ермак, Разин), но воление - это всегда воление чего-либо, воление, которым занимается история, - это воление интенциональное и осмысленное, и его объект был дан субъекту - человеку-деятелю прошлого - как знание [17, c. 37], явленное от Бога в геноме ДНК, либо приобретенное предками, а, следовательно, закрепленное на клеточном уровне. При этом не вызывает сомнений, что знание, могущее служить обоснованием реализации воли, способное задать пространство превращения воли в причинную силу социоисторического процесса, должно быть доказательным и в достаточной степени непротиворечивым. Иначе оно просто не справится с этой задачей. Поэтому такое знание должно быть не просто дискурсивно организованным, оно должно содержать в себе алгоритмы реализации каузальности, применение которых способно порождать практику как осмысленное и целенаправленное взаимодействие человека и его мира [Там же].
Корни современного национального интереса России зиждутся на понятиях и определениях прошлого. Известный ученый-историк В. О. Ключевский определял национальный интерес России по принципу многослойного пирога или матрешки. Набеги кочевников вынуждают бродячих князей оседать на одном месте, появляется понятие о «моем», привязанность к своему княжеству как к своей уже собственности. Так на севере со времени Андрея Боголюбского появляются основания нового политического порядка. Понятие об отдельной собственности развивает в князьях стремление увеличить свое княжество за счет других, прекращается передвижка князей из волости в волость, родовые отношения рушатся, происшедшее отсюда разъединение князей помогает одному из них, сильнейшему, подчинить других. Таким является князь московский: он присоединяет к своим владениям чужие и низводит своих ближайших родственников, удельных князей, в положение подданных, отнимая у них одно право за другим. Так совершается переход родовых отношений между князьями в государственные: Русская земля на севере собирается и образуется Московское государство [5, с. 141-142], которое апробирует в своей государственной системе форму устройства. А именно, закрепляются сословия: служилое - обязательной военной службой, городское и сельское - тяглом; для обеспечения дохода казны и служилого помещика горожане прикрепляются к городам, крестьяне - к земле [Там же, с. 143]. Таковы условия формирования национального интереса государственных мужей - удержать, во что бы то ни стало, рубежи. Таким образом формируется вертикальная власть.
В конце XVIII века Карамзин систематизирует знания по истории России в многотомном труде под названием «История Государства Российского»; русский историк В. О. Ключевский, считая «колонизацию основным фактом нашей истории», полагал, что «история России есть история страны, которая колонизируется» [6, с. 20]. Он периодизировал историю России в соответствии с основными этапами ее географического расширения. П. А. Столыпин, выдающийся государственный и политический деятель России XIX века, называл Дальний Восток «колонизационным материалом» России [11, с. 121].
В третьем тысячелетии Россия оказалась на распутье, пытаясь осознать свое историческое предназначение, свою особую роль, высочайшую ответственность перед предками и будущими поколениями [12, с. 28].
Мы считаем, что «знание - риск» - это девиз современной науки. Выявляя проблему и информируя об этом тех, кого связанные с ней опасности или риски непосредственно затрагивают, научное сообщество формирует новую группу интересов, способную оказывать политическое давление, лобби [22, S. 200]. Социальная роль экспертизы в условиях неопределенности экономического развития становится своеобразной вариацией «эффекта Гейзенберга», когда научные наблюдение и анализ оказываются частью активности самой исследуемой системы, и, соответственно, оказывают воздействие на происходящие в ней процессы [4, c. 56].
Как отмечает В. С. Стёпин, характеризуя специфику постнеклассического типа научной рациональности, происходит расширение поля рефлексии над деятельностью. «При этом эксплицируется связь внутринаучных целей с вненаучными, социальными целями и ценностями» [18, с. 712]. Производство научного знания становится рефлексивным процессом, необходимым элементом которого является учет его социальных импликаций [4, с. 56].
На поверхности исследования становится виден феномен постнормальной науки, когда активное участие научного сообщества в коммуникации социально значимых рисков возрастает. Результатом такого участия становится появление комбинированных политических дискурсов, где одни группы выступают за удержание территории в рамках существующих геополитических границ, а другие - готовы продать по сходной цене.
В последнем случае существует опасность утраты территории, а, следовательно, национального колорита, традиций, культуры нации [13, с. 190-193], этноса. «Советский энциклопедический словарь» [15, c. 611] под колонизацией понимает заселение и хозяйственное освоение пустующих окраинных земель страны («внутренняя колонизация»), а также основание поселений за ее пределами («внешняя колонизация»). Определение «колония» звучит угрожающе для слуха обывателя - страна, находящаяся под властью иностранного государства (метрополии), лишенная политической и экономической самостоятельности и управляемая на основе специального режима [19, с. 121].
К числу русских завоеваний причислим Амурский край, никем не заселенный, куда всякое переселение было даже запрещено китайским правительством, неизвестно почему и для чего считавшим его своей собственностью [3, с. 39]. Эту мысль Н. Я. Данилевского принял и развил в своих трудах выдающийся русский философ И. А. Ильин. Размышляя о роли и месте России как целой цивилизации, он отмечал, что «ни один народ в мире не имел такого бремени и задания, как русский народ... Первое наше бремя есть бремя земли - необъятного, непокорного, разбегающегося пространства. Не мы взяли это пространство - равнинное, открытое, беззащитное - оно само навязалось нам, оно заставило нас овладеть им, из века в век посылая на нас вторгающиеся отовсюду орды кочевников и армии оседлых соседей. Россия имела только два пути: или стереться и не быть, или замирить свои необозримые окраины оружием и государственной властью. Россия подняла это бремя и понесла его.
Второе наше бремя есть бремя природы. Это губительные засухи, это ранние заморозки, это бесконечные болота на Севере, это безлесные степи и сыпучие пески в степях.
И третье бремя - бремя народности.
В течение приблизительно четырехсот лет это «ядро» расширило свою территорию приблизительно в четыреста раз - от 50 000 до 20 000 000 квадратных километров» [16, с. 26].
Известно, что к началу миграции народов из России на Север и Дальний Восток (то есть после полного распада Золотой, Белой и Синей Орд), на территориальном пространстве от Урала и до берегов Тихого океана не было организованных общественных образований, имевших в себе признаки государства, кроме Маньчжурии. Основная масса народностей, проживавших в Сибири, на сибирском Севере и на дальневосточных территориях вплоть до побережья морей Тихого океана, имели общинно-родовую организацию. Поэтому даже с точки зрения государственного права говорить о том, что Россия как государство могла установить какой-либо властный режим над другим иностранным государством, лишив его политической и экономической самостоятельности, не имеет под собой каких-либо оснований.
Остается открытым вопрос - что же явилось первопричиной столь бурной и беспрецедентной в практике мировой истории территориальной экспансии?
Существуют три основные версии ответа на этот вопрос.
Первая - столь энергичный территориальный рост русского государства преследовал, в первую очередь, геополитические и военно-стратегические цели: необходимость создания «предполья», желание отодвинуть границы государства от исторического центра России, его столицы и наиболее важных средоточий его экономической жизни, центров создания его арсеналов, или, выражаясь на современном языке, центров военнопромышленного комплекса.
Вторая - экономическая. Россия даже в начале XX века была аграрной страной. Зерновое производство даже на худших землях являлось общественно необходимым. Совокупный прибавочный продукт увеличивался, хотя и медленно, практически целиком за счет прироста земледельческого населения и, при экстенсивном характере земледелия, за счет освоения новых пространств. Отсюда - вызванный жесткой экономической необходимостью постоянный процесс заселения новых территорий, миграция населения на юг и восток страны.
Будучи изначально малоземельным (не в географическом, а в сельскохозяйственном отношении), русское общество испытывало непрерывное нарастание этого малоземелья. Аграрное перенаселение - историческо-социальный факт российской истории. Убедительные на этот счет цифры привел П. А. Столыпин, выступая в Государственной Думе, когда он обосновал необходимость своей аграрной реформы. Оказалось, что простым «черным переделом», разделом частнохозяйственных земель в России, земельный вопрос не решается: «Для удовлетворения землей только подрастающего поколения потребно было ежегодно 3 500 000 десятин» [19, с. 88]. «Освоение целины», экономическое освоение пространств - объективно необходимый факт российской истории.
Но было бы принципиально неверным объяснять геополитическую активность России в Сибири и на Дальнем Востоке всецело объективными, военно-политическими и экономическими факторами.
Огромную роль в движении России на Дальний Восток играли и идеальные, духовные факторы, геополитический инстинкт россиян или, следуя терминологии И. Солоневича, «дух народа».
Характерно в этой связи высказывание главного управляющего землеустройством и земледелием России П. А. Столыпина от 5 декабря 1907 года. Обращаясь к членам Переселенческой комиссии Государственной Думы, он сказал: «Я желал бы убедить Вас, господа, что тщетны попытки искать объяснение склонности русского народа к переселению на восток в каких-либо преходящих явлениях современной жизни, а, тем более, видеть причины усиленного движения в каких-либо мелкого калибра правительственных распоряжениях или действиях. Я думаю, что в этом движении проявляется естественное стремление славянской расы, в лице передовых ее представителей, на восток, и что единственною преградою этого движения может быть отныне только Великий или Тихий океан. Пусть же народное представительство возьмет под особое свое покровительство это великое народное дело и вооружит исполнительную власть, в лице правительства, необходимыми средствами и законами для планомерного его направления» [14, с. 207].
О «переселенческом» геополитическом инстинкте русского народа в качестве важнейшего компонента его «народной души» много размышлял и известный историк и публицист русского эмигрантского зарубежья И. Солоневич. Он спорил со своими оппонентами, распространявшими миф о врожденной апатии россиян, их пассивности, о том, что русский человек - это Емеля, лежащий на печи, у которого всё исполняется лишь «по щучьему велению». Опровергая этих мифотворцев, он писал в своей книге «Народная монархия»: «Если это так, то как Вы объясните и мне, и себе то обстоятельство, что пассивные русские люди по тайге и тундрам прошли десять тысяч верст от Москвы до Камчатки и Сахалина, а динамическая японская раса не ухитрилась переправиться через 50 верст Лаперузова пролива» [16, с. 128].
По мысли ученого-глобалиста В. Михеева, рука об руку с мировой глобализацией идет регионализм, который означает взаимозависимость стран и выход интересов хозяйственных субъектов за национальные границы. Открытый регионализм, рассматривающий экономическое развитие и интеграционное взаимодействие стран данного региона в контексте развития мировой экономики, находится в русле экономической глобализации.
Регионализм закрытый, напротив, противодействует глобализации. Он нацелен на защиту исключительно данного региона от негативных последствий глобализации и представляет собой расширенную до региональных пределов политику «опоры на собственные силы».
Особенность ситуации в сегодняшней Азии, в отличие от европейского открытого регионализма, состоит в том, что здесь отсутствует межгосударственная структура типа ЕС. Политико-институциональный вакуум стимулирует поиск вариантов и направлений развития азиатского регионализма. Мощный толчок этому поиску был дан на Куала-Лумпурском саммите форума АТЭС (ноябрь 1998 г.).
В появившихся в конце 90-х годов под воздействием азиатского финансового кризиса концепциях азиатского регионализма прослеживаются три основных подхода к проблеме. Первый рассматривает общеазиатскую экономическую и финансовую интеграцию в качестве альтернативы американскому и западноевропейскому доминированию на мировых и азиатских рынках.
Второй подход, разделяемый японскими экономистами, также рассматривает азиатско-тихоокеанскую экономику как в перспективе единое экономическое и финансовое пространство, не противостоящее североамериканской или западноевропейской интеграции, а способное в будущем составить своего рода азиатскую альтернативу ЕЭС и НАФТА. Альтернативу, по мысли В. Михеева, позволяющую в еще более отдаленной перспективе перейти к единому мировому рынку.