Упоминаний о методах работы Анрикеза с воспитанниками найти не удалось. Можно предположить, что он преподавал так же, как и большинство европейских граверов того времени. По заданию мастера ученики вырезали сначала простые изображения, потом все более сложные. Мастер советовал, показывал, одобрял или поправлял изображение. Важны были не только собственное мастерство учителя, его талант и опыт, но и его «педагогическое чутье», доброжелательное и терпеливое отношение к ученикам. Обычно мастер обучал тем приемам, которые хорошо знал и которые предпочитал сам. Анрикез работал резцом, преимущественно по офортной подготовке; этому он и обучал воспитанников Академии.
Отношения с академическим начальством складывались у Анрикеза не идеально. В его личном деле почти все документы связаны с конфликтами. Рассматривая эти конфликты, следует помнить, что в них участвовали люди, выросшие в странах, очень разных по образу жизни и традициям работы, и, следовательно, поразному оценивавшие одни и те же обстоятельства. Стоит помнить и о таком деликатном вопросе, как различия в оплате труда. Например, в 1771 г. профессора исторической живописи имели жалованье: А.П. Лосенко, как старший профессор, - 700 руб., Г.И. Козлов - 600 руб. в год [Там же, л. 74 об.]. На этом фоне жалованье в 1200 руб. у рядового преподавателя Анрикеза не всегда способствовало пониманию его проблем руководством Академии.
Каковы же были эти проблемы?
Так, в феврале 1772 г. новые адъюнкт-ректоры Н.Ф. Жиллет и А.П. Лосенко были вынуждены рассматривать жалобы Анрикеза самому президенту Академии И.И. Бецкому. На что жаловался французский гравер?
Задерживают выплату жалованья, выдали только часть.
Прежний ректор А.Ф. Кокоринов на его жалобу не ответил, лишь прислал ему 25 рублей в счет оклада.
Сумму жалованья пересчитывают из ливров в рубли не так, как он предполагал, заключая контракт.
Он не может принимать посетителей в своей квартире, находящейся в здании Академии, что лишает его возможности встречаться с заказчиками.
Эконом не снабдил его шубой.
И все эти дела его волнуют и мешают его творческой работе.
Совет Академии определяет: «Господин Гравер Генрикес великою тягостию служит Академии, по той причине, что Академия всем художникам для классов не более жалованье производить в расположении своем определила, как по двести рублев, не производя оным ни квартиры, ни дров, ни свечей, оной же Господин Гравер получает по тысяче по двести рублев ливрами, квартиру, дрова и свечи, и сверх того мебели разные; он же требует чтоб для оного его дозволение дано было в Академию впускать мужиков и прочих людей для разных покупок». Однако позднее Бецкой передает Совету, что императрица «изустно повелеть изволила» жалованье Анрикезу платить прежнее, но уже из Кабинета Ее Величества, а «квартиру ему оставить в Академии» [34, д. 626, л. 7, 8 - 8 об., 9, 10 - 10 об., 13].
Почти в то же время, 5 марта 1772 г., Анрикез должен высказать Совету свое мнение о том, стоит ли прибавлять жалованье печатному мастеру Константину Свешникову. Анрикез поддерживает К. Свешникова, отмечая, что тот работает при Академии 14 лет, что он - человек семейный, работник исполнительный. Но главное - Анрикес упоминает, что «самый плохой помощник печатника во Франции зарабатывает больше, чем он» [Там же, д. 608, л. 26, 27]. Вряд ли академическое начальство радовала мысль о том, что среди преподавателей есть человек, способный правильно сравнить оплату труда в Европе и в России.
В ноябре 1772 г. - новая проблема, точнее, даже не проблема, а просто небольшое недоразумение. Анрикез просит оплатить ему материалы, купленные им для выполнения оттисков с досок, награвированных для императрицы, - всего 3 руб. 10 коп. (вспомним, что таков его примерный дневной заработок). Совет определяет - оплатить, «а ему объяснить, чтобы впредь такие щоты подавал помесячно» [Там же, д. 485, л. 1, 2]. Конечно, это мелочь, но даже такие мелочи «волнуют и мешают его творческой работе». Однако в дальнейшем все налаживается, правда, в значительной мере потому, что ряд его счетов оплачивался не из средств Академии, а из средств Кабинета Ее Величества. Так, в марте 1774 г. Совет определяет выплатить 10 руб. за медную доску для гравюры, заказанной ему по устному повелению императрицы [Там же, д. 644, л. 3]. Оплату произвели за счет Кабинета Ее Величества, «как это было заведено» [Там же, д. 588, л. 1, 2].
Осенью 1773 г. возникла новая проблема. Комнаты, где жили его ученики во время прививания им оспы, находились рядом с его квартирой. Он боялся за здоровье - не свое или жены, но маленького сына, «у которого только прорезались зубки», и настаивал, чтобы Академия обеспечила ему на время болезни учеников квартиру в другом месте. Совет позволил ему жить шесть недель в директорском доме. Однако вскоре он вновь жалуется Совету - уже на тяжелый запах от печей в комнатах служителей, живущих в помещении этажом ниже его комнат. Совет определяет служителей выселить, но в предоставлении Анрикезу другой квартиры или денег на ее оплату отказывает. Анрикез настаивает на выплате ему квартирных денег. Совет определяет «за несправедливые претензии» написать ему «на французском языке пристойный выговор с отказом» и пригрозить выселением из директорских апартаментов [Там же,д. 626, л. 16 - 16 об., 17, 20, 21 - 21 об., 26, 32 - 32 об., 33].
Все эти инциденты не улучшали отношение академического начальства к Анрикезу. Решительные меры не принимались, так как близилось окончание контракта. Но недовольство копилось. Как одно из обстоятельств, косвенно свидетельствующих об этом недовольстве, можно рассматривать выбор страны, в которую предстояло отправиться для усовершенствования выпускнику гравировального класса. В XVIII в. пенсионеры по классу гравирования, направляемые Академией заграницу, всегда уезжали в Париж. Единственное исключение было сделано в 1773 г.: гравер Гаврила Скородумов, получивший золотую и серебряную медали за программы 1771 и 1772 гг., был отправлен не в Париж, а в Лондон. Объяснений такого выбора не приводилось [Там же, д. 529, л. 32, 34]. Конечно, можно предположить, что Совет руководствовался при этом интересами академическими, желанием познакомить талантливого выпускника с английской школой гравюры. Но также можно предположить, что в выборе места стажировки сказалось нежелание академического начальства оставаться в зависимости от мнения и профессиональных связей Анрикеза после окончания его контракта.
В личном деле Анрикеза, среди целого ряда документов по его жалобам, есть и два документа совершенно другого свойства. Это - выписка из журнала Больших собраний Академии от 2 сентября 1773 г. о произведении его в академики за эстамп с хранившейся в Эрмитаже картины Г. Тербурга «Дама с письмом», а также копия с выданного ему диплома: Академия «общим о его избрании согласием признает и приемлет Академиком своего Академического Собрания» [Там же, д. 626, л. 18, 19]. Гравированная доска хранилась в Академии: в ноябре 1774 г. императрица пожаловала ее в Академию вместе с двумя другими досками, которые Анрикез исполнил в Петербурге как гравер при Кабинете Ее Императорского Величества: «Больная и врач» по оригиналу Г. Метсю и уже упоминавший выше портрет Петра I (голова «Медного всадника») [35, д. 1572, л. 140 об.].
Присвоение звания академика иностранному преподавателю не было рядовым событием, и даже много лет спустя документ этот упомянут в юбилейном справочнике Академии [50, с. 133].
Анрикез ценил это звание. Позднее, уже на родине, он часто упоминал его, подписывая свои работы. Но в последний год работы в Петербурге даже звание академика вряд ли могло побудить его к продлению контракта. Вероятно, этому способствовали и события во Франции.
10 мая 1774 г. умирает Людовик XV. Париж волнуется, многие надеются на перемены. Анрикезу остается работать до конца контракта семь месяцев. Вести с родины приходят постоянно и, видимо, обнадеживают его. О политических событиях во Франции осенью 1774 г. регулярно сообщали «Санкт-Петербургские Ведомости» [38, с. 2; 39, с. 2; 40, с. 2-3; 41, с. 3; 42, с. 2; 43, с. 2; 44, с. 4; 45, с. 2; 46, с. 3]. В Академии с 1773 г. регулярно получали французские газеты [34, д. 515, л. 1, 2]. Наконец, об изменениях политической ситуации на его родине могли рассказывать Анрикезу и прибывавшие из Франции преподаватели и академики. Так, в мае возвращается после полугодового пребывания в Париже адъюнкт-ректор В. Деламотт [Там же, д. 512, л. 1, 2], в конце августа приезжает для службы в Академии «орнаментный скульптор» Галион [Там же, д. 610, л. 1, 2].
29 ноября 1774 г. Совет слушает прошение Анрикеза об увольнении; срок контракта истекает 13 декабря. Совет определяет: гравера уволить, выдав ему «обыкновенной увольнительный аттестат с переводом на французском языке». Ходатайство от Академии в Коллегию иностранных дел о выдаче Анрикезу паспорта датировано «24 декабря 1774 г.» [Там же, д. 626,л. 35, 36, 38].
В Академии, по-видимому, давно готовились не к продлению контракта с Анрикезом, но к его отъезду и старались подготовить другого преподавателя, уже из русских граверов. В 1773 г. находившийся во Франции пенсионер Степан Иванов присылает в Академию свой эстамп с картины Ван Остаде. Совет сразу определяет «представить [Иванова] в назначенные» академики. А 4 октября 1774 г. Иванов утверждается в назначенные академики без баллотирования, что свидетельствовало о стремлении Совета дать ему звание как можно скорее. 3 ноября С. Иванов просит дать ему программу для экзамена на звание академика, и в тот же день Совет поручает дать С. Иванову программу «для вступления по Уставу». Но поручает составить программу академику живописи Г.И. Козлову, а не академику гравирования Анрикезу. Программа экзамена утверждается 29 ноября, на том же заседании, на котором было утверждено увольнение Анрикеза. А уже 1 декабря С. Иванов в связи с предстоящим отъездом француза просит поручить ему обучение гравировального класса «с положением жалования по благорассуждению высокопочтенного Совета». И в тот же день Совет утверждает назначение С. Иванова на просимую им должность с 16 декабря, с годовым жалованьем в 200 рублей (вспомним, что Анрикез получал 1200 рублей, правда, из средств Кабинета Ее Величества) [Там же, д. 627, л. 1-5, 7-9].
Была ли замена равноценной? Нет, так как С. Иванов уступал Анрикезу и в мастерстве, и в опытности, и в педагогическом таланте. В какой-то степени это могло бы компенсироваться добросовестным отношением к работе и ученикам, но этой добросовестности как раз и не было. Репутация преподавателя, не особо усердствовавшего в работе, была достаточно стойкой. Даже через полтора столетия историк Академии художеств С.Н. Кондаков отозвался о преподавательской работе С. Иванова кратко и четко: «небрежно относился к делу» [9, с. 18-19].
Точная дата отъезда Анрикеза из Петербурга неизвестна. «Санкт-Петербургские Ведомости» публиковали списки отбывающих заграницу. 19 декабря 1774 г. в списке первый раз объявлен «Беноа Луи Генрикес, гравировальщик при Академии художеств с женою и сыном, живет при оной Академии» [47, с. 8]. То же объявление повторяется 23 декабря [48, с. 8] и 26 декабря [49, с. 8]. Видимо, Анрикез уехал в самом конце декабря 1774 г. или в первые дни января 1775 г.
Интересно, что после его отъезда регулярно упоминается о нем как об академике «гравирования исторического на меди», хотя и не состоящем при должности. Эти упоминания на протяжении длительного времени можно встретить в официальных справочниках о должностных лицах, состоящих при различных учреждениях [12, с. 128; 13, с. 148; 14, с. 163; 15, с. 147; 16, с. 142; 17, с. 98; 18, с. 102; 19, с. 95; 20, с. 96; 21, с. 89; 22, с. 90; 23, с. 82; 24, с. 90; 25, с. 90; 26, с. 93]. Его имя перестало упоминаться в этих справочниках лишь тогда, когда в связи с французской революцией начались изменения в отношении русского общества к работавшим в России французам; так, в справочнике за 1793 г. имя Анрикеза среди академиков уже не упоминается [27, с. 96-98].
В связи с отказом Академии от возобновления контракта с Анрикезом заслуживает внимания еще одно обстоятельство. Очень сдержанное отношение руководства Академии именно к этому французскому мастеру не сказалось на отношении к французским графикам вообще. Французская гравюра и рисунок пользовались успехом, французские граверы и рисовальщики по-прежнему почитались среди лучших мастеров своего искусства.
Так, вскоре после отъезда Анрикеза рассматривался вопрос о приобретении графических листов с видами итальянских античных памятников, которые на протяжении нескольких десятилетий выполнял французский художник Ш.-Л. Клериссо. Большая часть огромного собрания рисунков и гуашей этого известного мастера была в 1780 г. приобретена для Эрмитажа Екатериной II. Как отмечает С.Ю. Кузьмина, графические листы этого талантливого рисовальщика «с видами античных памятников Тиволи давали столь значительный, археологически точный, хорошо прочувствованный и умело изображенный арсенал архитектурных элементов, что можно без преувеличения говорить о влиянии Клериссо на развитие классицизма в русской архитектуре <…> рисунки с видами тиволийских памятников, входящие в свод графического наследия Клериссо, стимулировали некоторые процессы стилеобразования, предопределив характер деятельности активно работавших архитекторов» [10, с. 67].
Несколько позднее, в 1785 г., именно в Париж, к известному граверу Ш.К. Бервику, был отправлен для усовершенствования в гравировальном искусстве И.А. Берсенев, одаренный выпускник Петербургской академии художеств. Работавший некоторое время в Париже немецкий гравер И.С. Клаубер был в 1796 г. приглашен Академией художеств для руководства гравировальным классом; а в 1804 г. был отправлен в Париж его лучший ученик, в будущем - знаменитый русский гравер Н.И. Уткин.
Анрикез дорожил званием академика Петербургской академии художеств, не забывая о нем и после возвращения на родину. Он хорошо понимал его значение для укрепления своей профессиональной репутации, которой он уделял много внимания, и старался при удобном случае обязательно напомнить о своем звании. В частности, его принадлежность к Петербургской академии упоминается в его подписи под одной из самых известных его работ.
Так, в 1777 г. две парижских газеты печатают «полное похвал граверу» письмо Вольтера к Анрикезу, только что исполнившему его портрет по оригиналу П.-М. Баррата (Художник этот писал преимущественно пастели, был довольно быстро забыт, и вновь о нем вспомнили только спустя два столетия [57]). Вместе с письмом газеты публикуют заметку о том, что Анрикез «является также автором портретов Монтескье, Дидро, Д'Аламбера и Бувара», и указывают его адрес [6]. Сведения об этом письме Вольтера противоречивы. В собрании сочинений философа, изданном в 1784 г., дан текст письма от 7 февраля 1777 г. с похвалами и благодарностью Анрикезу [60, р. 338, письмо CXCIII]. Но в более позднем собрании сочинений опубликовано письмо Вольтера, в котором философ отрицает получение им эстампа от Анрикеза [61, р. 220-221, письмо 7271]. Г. Денуартер, французский исследователь иконографии Вольтера, приводит письмо Вольтера, написанное им в 1775 г. к Екатерине II об отправке своего портрета в Петербург [53, р. 72]. Денуартер не может понять, как Анрикез, находясь во Франции, выполнил в 1777 г. гравюру с портрета, еще в 1775 г. отправленного в Россию. Конечно, этот инцидент не добавляет респектабельности Анрикезу. Однако надо отметить, что сам портрет гравирован хорошо. Правдиво, но тактично переданы черты и выражение лица Вольтера, блестяще проработаны детали - руки, костюм, парик. Лаконизм простой овальной рамки уравновешивается сложной по композиции виньеткой с именем и датой рождения философа, а также посвященным ему стихотворением, помещенным ниже основного поля гравюры, и многословной подписью исполнителя: «Гравирован Анрикезом, гравером Е.В. И. России, Императорской Академии Художеств Санкт-Петербурга, 1778» [28].