Одним из тех, кто предложил оригинальное прочтение древней философии, стал Орест Маркович Новицкий, выпустивший в 1860-1861 гг. «Постепенное развитие древних философских учений в связи с развитием языческих верований» в четырех объемных томах. Свой труд Новицкий начинает с предисловия и обширного введения, где он формулирует понимание предмета истории философии, закономерностей ее развития, и, что особенно ценно, полемизируя с историко-философским эмпиризмом, с одной стороны, и априоризмом Гегеля -- с другой, предлагает собственную концепцию, называя ее «эмпирико-рациональным построением» истории философии. По мнению О. М. Новицкого, в историко-философском исследовании аналитические и синтетические приемы должны рассматриваться как два равно необходимых элемента истинного метода истории философских учений: в нем должны непрерывно соединяться верное изложение фактов с их обозрением, анализ -- с общим синтетическим построением; анализ должен дать действительность, как она есть, а синтез -- привести к познанию ее духа; первый должен показать произведение, а последний -- действующую в нем идею как организующую душу целого [15, с. 7]. Только такая методология, по мысли Новицкого, позволит решить стоящую перед историком задачу -- представить философские учения разных времен как имеющие «между собою свою собственную внутреннюю связь, состоящую в последовательном их развитии». Однако понимание истории философии как «сомкнутого в себе целого» не должно приводить к отрицанию единичных исторических фактов, ибо «каждое историческое явление, как произведение свободной воли, имеет в себе сторону случайности» [15, с. 6].
Показательным примером последовательной реализации заявленной методологии может служить раздел истории греческой философии, посвященный, в терминологии Новицкого, «второй ступени греческой философии», раскрывающей «обращение философствующего сознания к человеку, или одностороннее уразумение безусловного в духовном бытии человека» [16, с. 297-429]. Следует сказать, что в целом Новицкий сохраняет разработанную Гегелем периодизацию истории античной философии, не пересматривает он, в отличие от Эдуарда Целлера3 О. М. Новицкий отмечает, что писал свой труд опираясь в части греческой философии на Целлера, отдавая «ему предпочтение перед всеми другими писателями по древней истории фило-софии» [15, с. XII]. Об историко-философской концепции Целлера и его критике Гегеля см.: [2]., и место Сократа, помещая рассказ о нем, вслед за Гегелем, на «вторую ступень греческой философии» в качестве одного из трех направлений этой ступени. По мысли Новицкого, первое направление представляет философия софистов, рассматривающих человека с индивидуальной, эмпирической точки зрения; философия Сократа -- это второе направление, раскрывающее взгляд на человека с точки зрения всеобщей, идеальной; завершает этот период философия последователей Сократа, рассматривающих какую-либо одну сторону человеческой природы, с частной или с общей точки зрения. Собственно главу о Сократе трудно назвать оригинальным авторским текстом, скорее это вольный пересказ-перевод текста из истории философии Гегеля. Ценность такой работы состояла в выработке отечественного историко-философского терминологического аппарата, отсутствие которого создавало большие трудности, в частности, для А. И. Галича. Более того, анализ раздела в целом позволяет увидеть в работе и заявленную Новицким во введении эмпирико-рациональную методологию: несмотря на сохранение трех направлений -- философии софистов, Сократа и сократиков, -- их соотношение у Новицкого иное, чем у Гегеля. Критика гегелевского априоризма и принципа тождества логического и исторического приводит Новицкого фактически к разрушению гегелевской триады: он критикует софистов, высоко оценивает Сократа и не видит ценности в работе его учеников, называя их «несовершенными последователями Сократа» [16, с. 411].
И хотя труд О.М. Новицкого не остался незамеченным современниками, отечественные философы в начале 1860-х годов вряд ли были готовы к профессиональной дискуссии о природе историко-философского знания. Даже спустя тридцать лет, когда изучение истории философии и философии в духовных академиях и в университетах стало более глубоким и специализированным, Александр Введенский в предисловии к первому изданию русского перевода «Истории древней философии» В.Виндельбанда писал: «Скудость русской философской литературы доходит временами до того, что по целым годам нельзя найти в продаже ни одной книги, пригодной для основательного ознакомления с той или другой философской дисциплиной, вследствие чего и преподавание философии в университетах терпит значительный ущерб» [17, с.ІІІ]. Понять сетования А. Введенского можно, однако надо признать, что за тридцать лет ситуация в России все же изменилась: к началу 90-х годов XIX в. появились профессиональная философия и философы, готовые к обсуждению профессиональных проблем, в том числе связанных с определением задач и специфики истории философии как отдельной области знания и учебной дисциплины.
Страхов против Страхова: история одной полемики
В 1892 г. на страницах богословско-философского журнала «Вера и разум», издававшегося Харьковской епархией, публикуется «Очерк истории философии» [18]. Для формата журнала «Очерк» достаточно объемный, и поэтому он печатается с продолжением в восьми номерах в течение всего года. Автор этого «Очерка» -- Николай Николаевич Страхов (1852-1928), выпускник Московской духовной академии, преподаватель философских предметов в Харьковской духовной семинарии. С 1882 г. преподаванию философии в семинарии уделялось пристальное внимание. Это было связано с деятельностью другого выпускника Московской духовной академии, а затем и ее профессора, Алексея Иосифовича Ключарева (18201901). В 1877 г. он принял монашеский постриг с именем Амвросий, а в 1882 г. преосвященный Амвросий был назначен епископом Харьковским и Ахтырским и прибыл в Харьков. Понимая значимость повышения духовно-образовательного уровня, как преподавателей, так и воспитанников семинарии, Амвросий инициирует издание при семинарии богословско-философского журнала «Вера и разум», который в скором времени занимает значимое место культурном пространстве не только Харькова, но и России.
В 1893 г. Страхов издает журнальный вариант «Очерка» небольшой отдельной книгой (168 страниц) -- «Очерки истории философии. С древнейших времен философии до настоящего времени» [19]. На десятилетия эта работа становится востребованным учебным пособием по истории философии для семинаристов и студентов Харьковского университета, выдержав несколько переизданий (1894, 1901, 1907, 1910, 1914, 1916). Кроме этого, перу Страхова принадлежат целый ряд журнальный публикаций, объемная монография «Христианское учение о браке и противники этого учения», ряд пособий по философии и богословию. Однако имени Н. Н. Страхова мы не найдем на страницах истории русской мысли, ибо, будучи полным тезкой другого Николая Николаевича Страхова (1828-1896), своего старшего современника, известного публициста, литературного критика и философа, младший Страхов в буквальном смысле потерялся -- сделался незаметным. В библиотечных каталогах нашлось место лишь одному Н. Н. Страхову, что привело к ошибкам в определении авторства ряда работ Подробнее о библиографических ошибках см.: [20, с.71-72]. Для избежания ошибок в биб-лиографии данной статьи при описании работ младшего Н. Н. Страхова используется уточнение: Страхов Н. Н. (Мл.). В частности, небольшая работа «Учение о Боге по началам разума» в справочной литературе по русской философии и сегодня продолжает числиться за старшим Страховым [21, с. 489; 22, с. 767].
Однако Николай Николаевич Страхов -- старший, с юности увлеченный философией и ее историей, не обошел вниманием «Очерк» своего тезки, хорошо понимая востребованность такого рода литературы. Знакомство с работами Стра- хова-младшего стало поводом для его глубоких размышлений об истории философии, ее целях, задачах, способах изложения историко-философского материала. Они нашли отражение в объемной критической статье «О задачах истории философии», опубликованной в 1894 г. в журнале «Вопросы философии и психологии» [23]. Эту статью вполне можно считать программной, подводящей итоги историкофилософским исследованиям Страхова, начало которых относят к 1860-м годам, когда на протяжении нескольких лет (1862-1865) Николай Николаевич трудился над переводом четырехтомной «Истории новой философии» Куно Фишера [24]. Эта работа во многом определила интерес Страхова к истории философии, метод и стиль его собственных историко-философских работ, посвященных творчеству Бэкона, Гегеля, Шопенгауэра, Гартмана и др.
О значении статьи «О задачах истории философии» для самого Страхова говорит включение ее в качестве итоговой в «Философские очерки» (1895), представляющие авторскую подборку философских текстов, написанных Страховым в разное время [25]. Последняя работа, подготавливавшаяся Страховым по просьбе редакции «Вопросов философии и психологии» и, к сожалению, оставшаяся незавершенной, -- это «Письма о философии». Из шести запланированных писем Страхов успел подготовить лишь черновик первого письма Черновик Письма был опубликован посмертно в 1902 г. в «Вопросах философии и психоло-гии» [26].. Анализ плана и первого письма показывает, что Страхова продолжал волновать круг вопросов, определенных работой «О задачах...». Оценивая в письме сделанное, Страхов писал, что если до сих пор он «ограничивался только частными вопросами, или даже одной постановкой вопросов, то делал это прежде всего из великого уважения к философии», полагая, что «философия есть самая высокая и самая трудная наука» [26, с. 783].
Сегодня, когда можно говорить о ренессансе страховедения [27; 28; ср.: 20], работа Страхова «О задачах.» вызывает исследовательский интерес, позволяя реконструировать историко-философскую концепцию мыслителя [29] и глубже понять его герменевтическую стратегию [30; 28]. Однако надо сказать, что первым публичным откликом на публикацию «О задачах.» стала статья Страхо- ва-младшего «К вопросу о задачах истории философии», которую он публикует в том же 1894 г. в двух номерах журнала «Вера и разум» [31]. В ней он детально анализирует статью Страхова-старшего и находит его критические замечания в адрес «Очерка истории философии» малоубедительными, а стремление коллеги ограничиться лишь постановкой вопросов -- недостаточным для историка философии. К сожалению, болезнь и смерть в 1896 г. Страхова-старшего прервала начатую дискуссию, безусловно, требующую специального анализа и остающуюся актуальной и сегодня.
Сократ, Ксантиппа и задачи истории философии
сократ философия знание
Остановимся на одном из эпизодов полемики, определенным образом проясняющем позиции авторов. Речь пойдет о Сократе.
Надо сказать, что оба участника дискуссии очень высоко оценивают роль Сократа в истории философской мысли. Для Страхова-старшего Сократ есть «крупное событие», которое он понимает как переворот или перелом, отделяющий совокупность многих систем от последующих за ними философий; именно Сократ, по Страхову, начинает новый период у греков [23, c.22]. Схожим образом оценивает место Сократа Страхов-младший, посвящая ему в своем «Очерке» пять страниц, что немало, учитывая небольшой объем «Очерка». Он полагает, что «только с Сократа философия становится на истинно научную почву, потому что с этих пор она становится системой методически выработанных понятий». Страхов-младший называет Сократа «великим инициатором», который «возвысился над всем частным и индивидуальным до всеобщего», производя «сильное и глубокое влияние на современников» [19, с. 40].
Однако, думается, что, прочитав в «Очерке» коллеги страницы о Сократе, Страхов-старший остался неудовлетворенным, как остался он неудовлетворенным, прочитав «Очерк» целиком. Свою неудовлетворенность «историями философий» в предисловии к «Философским очеркам» он объяснил следующим образом: «Жизнь книги состоит в мысли, которая в ней движется; там, где мысль прерывается и ее путь заменяется мертвыми склейками и вставками, или даже простою последовательностью строк и страниц, отсутствие настоящей связи не всегда ускользает от нашего вникания, почему мы и чувствуем себя неудовлетворенными» [25, с. III]. Но что нужно для выражения «живого движения мысли»? Страхов-старший воздерживался от ответов, предоставляя их поиски читателям. В этом состояла особенность творческого подхода Страхова, последовательного сторонника «принципа ёпоур, метафизической воздержанности» [32].
Обращает на себя внимание одно замечание, сделанное старшим Страховым в адрес немецкого историка философии Фридриха Ибервега. Страхов, поясняя свое деление истории философии на «внутреннюю», т. е. подлинную научную историю, и «внешнюю», «ученую» историю, в качестве образца последней приводит трехтомный «Очерк истории философии» Ибервега (1863-1866). Действительно, история философии Ибервега была ярким примером «ученой» истории, ибо представляла ряд биобиблиографических очерков об отдельных мыслителях, объединенных в школы и направления. Освоение такой истории, по мнению Страхова, было лишь приобретением философской эрудиции, но за биографическими данными, списками трудов и исследований о них исчезала мысль, т. е. собственно сама философия. В этом случае странным, по крайней мере на первый взгляд, кажется сетование Страхова на то, что Ибервег, описывая жизнь Сократа, ничего не говорит ни о его жене, ни о его детях (замечу, что и Страхов-младший в своем «Очерке» опускает информацию о семье Сократа). Получается, расскажи Ибервег о Ксантиппе, маленьких детях и. Сократ оживет. И оживший Сократ предстанет в качестве великого мыслителя-героя, живого события истории мысли. Именно такого, «живого Сократа» не находил старший Страхов в историко-философских очерках современников, в этом отношении «Очерк» младшего Страхова не был исключением.
Анализ историко-философских воззрений обоих Страховых показывает, что оба мыслителя испытали влияние Гегеля и разделяли основные положения его концепции истории философии, утверждая понятийную форму движения мысли, его диалектический характер, поступательность, преемственность и внутреннюю сущностную связь этапов развития философии. Так, например, Страхов-младший писал во введении: «Предметом истории философии служат философские учения, преемственно появившиеся в разные времена, как естественные попытки ума человеческого разрешить существенные задачи и вопросы философии. Различные философские учения в их непрерывной преемственности представляют собой строго последовательные моменты развития философского мышления, движимого стремлением к одной цели -- к философской истине; поэтому для истории философии отдельные философские учения и являются теми историческими фактами, которые она должна собрать и представить в возможно точном и подлинном виде, с тем, чтобы с возможно большею истинностью восстановить весь последовательный процесс развития философской мысли от самого начала философии до настоящих времен» [18, с. 22].
И хотя в работах Страхова-старшего мы можем найти много схожих утверждений о задаче истории философии, предложенное решение казалось ему ошибочным. Так, в письме к Л. Н. Толстому он писал: «.путь этих построений никогда не приведет нас к тому, чего одного мы желаем, т. е. к познанию сущности. Сущность открывается иначе, и, во-первых, следует сбросить все то, что я назвал построениями. Тогда получится, может быть, другое знание, которое мне хотелось бы назвать живым, но о котором пока ничего не умею сказать. .Я надеюсь таким образом сбросить иго естественных наук, тяготеющее над нынешнею философией; я дам отчет в том, почему все их исследования так мертвенны, так мало нам дают, и в то же время почему они несомненны и успешны. Одно с другим связано» (курсив мой -- И. М.) [33, с. 89-90].
Видеть вслед за Страховым-младшим значение Сократа в том, что он впервые поставил философию на научную почву, представив ее как систему «методически выработанных понятий», значит для Страхова-старшего исказить саму суть философии, представляющей целостное мироозерцание, в котором, по словам Н. Бердяева, «теория слита с жизнью», с жаждой веры. Для понимания позиции Страхова- старшего значим избранный им эпиграф к работе «О задачах.». Это слова Гегеля: «Мышление есть тоже своего рода молитва». Учение Гегеля, увиденное глазами Страхова, увлеченного А. Шопенгауэром и немецкими мистиками, -- это подлинная мистика, это «самое ясное и чистое»; то, к чему и приходит «всякое строгое мышление». Подлинная история философии, о которой мечтал старший Страхов, должна была стать единством строгой науки и поэтического вдохновения, единством логически выверенного рационализма и мистического озарения; это была бы история гениев, передающих от одного к другому через головы поколений подлинную философию.