6 декабря того же года патриарх просил Карпова одобрить текст его ответа архиепископу Герману (Ааву). Ранее (2 ноября 1945 года) архиепископ описал условия возвращения Финляндской церкви и сообщил о «сильном брожении» «среди финско-карельской части православных (70-75 % Финляндской Церкви)», готовых перейти в унию или лютеранство, но не в Русскую церковь, которая ранее, по их мнению, была использована как орудие политики и русификации. Архиепископ Герман называл условиями «возвращения» сохранение автономии и празднование Пасхи по новому стилю [9: 89]. Это было единственное письмо, где затрагивался календарный вопрос. Далее при обсуждении проблемы он не поднимался.
Патриарх Алексий предлагал (8 декабря 1945 года) заверить архиепископа, что Русская церковь живет в условиях «декрета об отделении Церкви от Государства», находится «вне возможности стать каким-либо образом орудием политики» и не намерена никого «русифицировать», принимая во внимание несвязанность понятий «национализм» и «православие». Тем не менее он настаивал на защите интересов оставшихся 25 % русского православного населения Финляндии, которое было крайне заинтересовано в сохранении «исконных традиций православия» [9: 89-90].
Судя по переписке, до 1948 года стоял вопрос именно о возвращении под юрисдикцию Московского патриарха, а не об автокефалии. Причем, как писал патриарх Карпову в январе 1946 года: «Разрешение вопроса о воссоединении с Русской православной церковью оставшихся в отделении православных епархий (Польша, Финляндия, Америка)» много зависело от отношения к «экуменическому движению» и от решения «Всемирного совета церквей» [9: 116]. Патриарх упоминал так называемый «Союз международной дружбы при помощи Церкви (в Лондоне к 1938)»6. По его словам, некоторые православные церковные деятели состояли постоянными членами этого Союза: 1) митрополит Фиатирский Германос (Стринопулос) (представитель Константинопольского патриарха в Лондоне),
2) архиепископ Афинский Гамилькар (от Элладской церкви, он же профессор Аливизатос),
3) экзарх Болгарский Стефан (Шоков), 4) болгарский профессор, протопресвитер Стефан Цанков, 5) сербский епископ Новосадский Ириней (Чирич), 6) митрополит Варшавский Дионисий (Валединский), 7) митрополит Евлогий (Георгиевский) (от русской эмиграции во Франции) и др. [9: 116].
Патриарх Алексий писал, что, так как Русская церковь ранее не посылала делегатов на эти экуменические собрания, это лишило ее возможности быть в курсе того, что там происходило, и предлагал отправлять на собрания наблюдателей. Это, по его мнению, могло помочь убедить Константинопольского патриарха Вениамина (через митрополита Фиатирского Германоса в Лондоне или при посредстве Экзарха Болгарского Стефана) в необходимости прекратить его прежнюю политику в отношении Русской церкви и отказать Польской и Финляндской церквам в дальнейшем «окормлении», которое к тому же, «согласно томасов», было временным [9: 119].
В феврале 1946 года после кончины патриарха Вениамина патриархом Константинопольским был избран Максим V (Вапорцис, 1897-1972). Он поддерживал дружественные отношения с представителями СССР в Турции, отказался осудить греческих коммунистов. Из писем патриарха Алексия Карпову узнаем, что еще в октябре 1945 года он направлял ходатайство в Константинополь:
«По просьбе православных в Финляндии был возбужден мною вопрос о возвращении Финляндской православной церкви в лоно Матери-Церкви Русской, так как причины временного перехода ее в ведение Вселенского патриарха... отпали. Православная паства Финляндии с нетерпением ждет этого возвращения»7.
Ответил ему новый патриарх Максим только 9 марта 1947 года, причем весьма обнадеживающе: «Финляндский церковный вопрос решен, пишем. Константинопольский Максим»8.
Ю. Рийконен утверждает, что в то же время, весной 1947 года, патриарх Максим известил архиепископа Германа (Аава) о своем неодобрении плана «воссоединения» [21: 358]. О патриархе Максиме сохранились свидетельства современников: «.скорее, русофил, но ни одного самостоятельного шага он сделать не может: за него работает окружение» [3: 367]. Советское правительство пыталось с помощью финансовых вливаний (50 тыс. долларов) привлечь его на свою сторону [11: 388-389], но он продолжал лавировать. 6 июня 1946 года на совещании в Совете по делам РПЦ с участием патриарха Алексия Г. Г. Карпов упоминал об инструкции Константинопольского патриарха Максима своему экзарху «о противодействии русскому влиянию»9. В то же время 9 мая 1948 года в докладной записке Карпова К. Е. Ворошилову говорилось, что патриарх Максим «высказывался в свое время в пользу сближения с Русской церковью» [3: 680].
Под давлением английских, американских и турецких кругов, которым была невыгодна дружба Константинопольского патриарха с СССР, за что его считали человеком «ложного направления» и «русофилом», турецкое правительство приняло меры к отстранению патриарха Максима от управления Вселенской церковью. Уже в ноябре 1946 года он был объявлен больным (расстройство психики) и отправлен на лечение и в затвор. В течение года на него оказывалось давление и проводилась дискредитирующая кампания в СМИ, хотя он и заявлял, что не являлся коммунистом, но желал лишь объединения православных церквей [14: 283]. Осенью 1948 года он подал на покой, и на его место был продвинут архиепископ Нью-Йоркский, экзарх Константинопольского патриарха по Северной и Южной Америке, Афинагор (Спиру, 1886-1972), «американский ставленник»10 и ярый антикоммунист, как его называли в бумагах Совета по делам РПЦ. Его деятельность отвечала интересам американского правительства, стремившегося объединить с Ватиканом православные церкви на Ближнем Востоке под флагом борьбы с коммунизмом, он также призывал и христиан, и мусульман сотрудничать с той же целью11.
Патриарх Афинагор не поддержал процесс возвращения Финляндской церкви в Московский патриархат. Процесс, который до того времени, судя по письмам патриарха Алексия, был небезнадежным. 24 апреля 1946 года он писал Карпову, что финляндское правительство полностью сочувствовало идее «возвращения» [9: 148, 176]. Сам он сначала не очень хотел видеть в Москве финскую делегацию с архиепископом Германом, указывая в лучшем случае на Ленинград [9: 174]. Однако Карпов решил, что пригласить архиепископа и еще четырех человек с ним в Москву все же стоит [9: 180]. Переговоры с финской стороной затянулись до осени 1946 года. Оказалось, архиепископ Герман тоже не желал поездки, хотя и уверял, что готов к ней. Его не поддержала партия противников воссоединения [9: 211], чьи голоса были нужны ему в будущем, а несколько назначенных делегатов отказались ехать в Москву.
В январе 1947 года патриарх Алексий известил об этом Карпова. В письме архиепископу Герману он написал, что положение останется прежним: молитвенно-каноническое общение не будет восстановлено вплоть до Собора Финляндской православной церкви, который выразит такое желание [9: 229].
Весной 1947 года процесс «воссоединения» церквей прорабатывали в Министерстве иностранных дел Финляндии и финляндском посольстве в Москве. Однако в Финляндии попытка политиков действовать в обход местного Церковного Собора заставила православную общественность усомниться в благой цели самого процесса межцерковного сближения [21: 358].
Не осталась в стороне и влиятельная в Финляндии Евангелическо-лютеранская церковь. 19 июня 1947 года патриарх Алексий возмущенно сетовал Карпову, что получил от Архиепископа подробный опросник о состоянии Русской церкви с 1938 года. Архиепископ обещал предоставить синодальному собранию евангельско-лютеранского духовенства Финляндии «обстоятельный очерк» об этом. «Вот это нахал!», резюмировал Карпов [9: 275]. Предложение, действительно, было провокационным. Патриарх Алексий также находил его неуместным. Вот, например, некоторые из вопросов архиепископа:
«7. Есть ли у Церкви... недвижимого имущества: земельные угодья, дома и пр., что имеется и сколько. <...>
14. Как организована материальная сторона жизни духовенства:
Кто содержит епископат: государство или Церковь?
Сколько епископ получает деньгами и что натурою (земельные угодья, квартира, освещение, отопление и т. п.)?
Кто оплачивает официальные поездки. <...>
15. Из какого источника получает средства центральная церковная власть.» [9: 277].
Г. Г. Карпова также насторожили «контакты» финской стороны с «империалистами». Как оказалось, согласно докладной записке Карпова министру иностранных дел Зорину,
«Архиепископ Герман поддерживал тесную связь с американцами и англичанами. В августе 1947 года он договорился с представителем из США о противодействии Московской патриархии. Из Англии и США... получал вещевые посылки и финансовую поддержку» [9: 364-365].
Насколько все это соответствовало действительности, неизвестно.
Спустя полгода 19 апреля 1948 года в первый раз в переписке Патриарха всплывает слово «автокефалия» в отношении «финляндского вопроса». Случилось это незадолго до отставки Константинопольского патриарха Максима, последовавшей в октябре 1948 года. В письме личного характера патриарх Алексий писал Карпову: «Я в мыслях имею и Финляндскую Церковь, которую мы могли бы, не нарушая канонов, повести под ту же “политику”, что и Польскую Ц[ерковь], т. е. дать ей автокефалию», для чего было необходимо официальное обращение от финской стороны. «Было бы хорошо теперь же подвинуть этот вопрос, имея в виду сложившиеся добрые отношения между Финляндией и нами» [9: 364-365].
Ожидавшийся 4 октября 1948 года Собор Финляндской православной церкви не состоялся: из-за выборов в Сейм Государственный совет Финляндии не успел вынести решения по вопросу возвращения Финляндской церкви в Московский патриархат [9: 365]. Незадолго до данного Собора патриарх Алексий в письме архиепископу Герману подтвердил свое намерение предоставить автокефалию Финляндской церкви [9: 403]12 и даже составил задним числом (от 3 июня 1948 года) постановление Синода об этом [9: 346, 401]13. Условием архиепископа Германа было, чтобы выход из-под Константинополя, как и отделение от Московской патриархии, был проведен через местные Поместный Собор и Государственный совет [9: 365].
Дальнейшие события известны. Новый патриарх Константинопольский Афинагор не сочувствовал готовившейся автокефалии. Позиции и в Москве, и в Финляндии сдали не сразу. В 1952 году «инициатором начала новой стадии переговоров о воссоединении... стала сама финляндская сторона, но теперь на уровне не церковного руководства, а приходского духовенства и мирян, пишет владыка Силуан (Никитин). Предстоятель Церкви архиепископ Карельский и всей Финляндии Герман (Аав) и Церковное Управление заняли выжидающую позицию»14.
8 июля 1951 года заместитель председателя Комитета информации МИД СССР П. В. Федотов описал Г. Г. Карпову «расстановку сил в Финляндской епархии» [9: 631]. «Сторонниками возвращения» оставалось старшее поколение духовенства. Младшее же поколение, составлявшее большинство, было «воспитано в духе национализма» и выступало против. Фактически руководивший в то время всеми церковными делами викарный епископ Александр (Карпин) «хотя и непоследовательно», но поддерживал «присоединение». «По мнению сторонников Московской патриархии, решающую роль... сыграло бы официальное обращение московского патриарха к Финляндской православной церкви» [9: 631], писал Федотов.
18 января 1952 года Г. Г. Карпов обсуждал с В. Молотовым «финляндский вопрос» и настаивал на необходимости новых переговоров с архиепископом Германом. Он считал целесообразным продолжать давить на него и опубликовать в «Журнале Московской Патриархии» статью о незаконности пребывания Финляндской православной церкви в юрисдикции Константинопольского патриарха, обратиться к последнему с нотой протеста и призвать присоединиться к протесту глав других церквей. М. В. Шкаровский также упоминает, что предполагалось оказать на правительство Финляндии давление в этом вопросе через Карело-Финскую ССР [19: 311].
В апреле 1952 года, после отъезда делегации РПЦ из Хельсинки, большинство членов местного церковного собрания высказалось против присоединения. По их мнению, «Московская церковь» находилась «под влиянием коммунистов», и в случае «присоединения» большинство верующих перешло бы в лютеранство [9: 631].
Владыка Силуан (Никитин) считает, что положительная динамика переговоров, начавшаяся весной 1952 года, была перспективной. Это случилось после «приезда в Загорск... на Конференцию всех Церквей и религиозных объединений в СССР в защиту мира протоиерея Финляндской Православной Церкви Михаила Мииккола, передавшего митрополиту Крутицкому и Коломенскому Николаю (Ярушевичу) так называемую “Декларацию молодого духовенства Финляндской Православной Церкви”»15.
В декларации ее авторы выражали опасение по поводу ассимиляции православия с лютеранством и видели выход в воссоединении Финляндской церкви с Русской. Тогда же было решено начать неофициальные переговоры16.
Однако, несмотря на заинтересованность и готовность идти на уступки лиц, их проводивших (митрополита Николая (Ярушевича) и члена Церковного управления доктора Пааво Контконена), попытка вновь провалилась. П. Контконен предлагал готовый план предоставления автокефалии Финляндской церкви на 1953-1955 годы и по какой-то причине был убежден, что Константинопольский патриарх не будет препятствовать: «Мы уже имеем от него письменное заверение о том, что решение этих вопросов он всецело предоставляет Собору Финляндской Церкви» [14: 315].
В 1953 году патриарх Алексий в майском номере «Журнала Московской Патриархии» назвал Финляндскую церковь епархией Русской церкви, что вызвало всплеск обид с финской стороны17, послуживший поводом к охлаждению. П. Контконен также опасался, что «воссоединение» вызовет разделение в финляндском обществе, тем более что большинство было против18, и не особенно обрадовался необходимости для получения автокефалии создавать четвертую епархию (условие Московской патриархии), что требовало дополнительного времени и сил19. И это были не единственные трудности. Недоверие финской стороны росло, а РПЦ ждали новые испытания с приходом в СССР к власти Хрущева.