Качество образования в Корпусе определял состав преподавателей, который целиком зависел от предпочтений Директора. В воспоминаниях бывших воспитанников сохранились весьма критические оценки педагогов. Вероятно, наиболее полные и бесстрастные свидетельства по этому поводу принадлежат В. А. Альфтану. «Учебная часть была отчасти поставлена очень хорошо, отчасти очень плохо, все в зависимости от учительского персонала». Представляя преподавательскую галерею Корпуса, Альфтан стремится дать им непредвзятую оценку: «Совершенно неудовлетворителен был преподаватель Сван, учитель шведского и финского языка и шведской литературы. Он нас фактически ничему не учил, и ничему не научил. Чрезвычайно плох был законоучитель пастор Рейнхольм, к тому же он совершенно не умел держать порядок в классе, и его урок превращался в какой-то балаган. К его урокам никто не готовился, и мы ничего не знали. Недурен был наш учитель истории Аминов, но прочных знаний нам не дал. Добросовестен и удовлетворителен был преподаватель зоологии, ботаники, физики и химии Зольман. Удовлетворителен был преподаватель французского языка Фавр и очень хорош преподаватель того же языка Флорель. Очень хорош был преподаватель математики [в младших классах] Куртен, но зато совершенно неудовлетворителен преподаватель математики в специальных классах ученый Неовиус, брат директора. Фрей был прекрасным преподавателем русского языка в 3-х младших классах, а Бротерус - весьма посредственен - на старших классах. Посредственным преподавателем фортификации и проекций был Ньоберг, и прекрасным преподавателем тактики, топографии и военной истории был Бокстрём. Следовательно, 3 преподавателя были совершенно неудовлетворительны, 3 удовлетворительны, а 3 - прекрасны и 3 - хороши» [Воспоминания генерала В. А. Альфтана... Л. 29].
Весьма сурово отзывается о своих педагогах и А. Ф. Редигер. «Преподаватели военных наук были какими-то выродками: тактику и артиллерию читал полковник Шульц, состоявший в должности преподавателя этих предметов в Финляндском корпусе с 1842 года! Он знал учебники наизусть, но зато не знал больше ничего из своих предметов. Фортификацию же с 1831 году читал полковник Капченков, лекции которого были сплошным балаганом. Если кадеты знали что-либо из военных предметов, то это было исключительно заслугой учебников, но отнюдь не учителей» [Редигер 1999, 45-46]. Свои успехи в учебе бывшие кадеты склонны были относить к собственному усердию и самодисциплине.
Другим ярким выпускником Корпуса был будущий известный российский военный дипломат, генерал-лейтенант И. А. Хольмсен. Молодой человек, будучи норвежцем по происхождению, сознательно избрал военную карьеру в России. «Поскольку мое желание стать офицером ясно определилось, отец, в конце концов, согласился, и было решено готовить меня к поступлению в Финляндский кадетский корпус» [Карелин, Рантала 2014, 70]. Именно в Корпусе, как пишут исследователи, Иоганес Хольмсен «и получил новое, русифицированное имя - Иван Алексеевич Хольмсен». В отличие от старших товарищей И. А. Хольмсен, обучавшийся в Корпусе в 80-е гг. XIX в., иначе вспоминал своих педагогов: «Преподаватели отличались высоким уровнем профессиональной подготовки, чутким и заинтересованным отношением к воспитанникам» [Карелин, Рантала 2014, 70-71].
Стиль воспитательной работы в Корпусе целиком был обусловлен сложившимся многолетним укладом и сохранением в рамках одного учреждения общих и специальных классов, формально разделявших воспитанников на «младших» и «старших». Официальная история Корпуса в качестве его выдающейся черты упоминает особое корпоративное самоуправление кадет - «Товарищество» - средство нравственного воздействия и присмотра, призванное сохранять в кадетской среде отношения взаимной ответственности и порядка [Финляндский кадетский корпус. 1889, 98-99].
Х. Мейнандер упоминает, что «Каждый вновь зачисленный кадет обязывался служить старшему кадету, который, в свою очередь, обещал взять на себя роль его опекуна» [Мейнандер 2020, 25]. У одного из самых известных воспитанников Корпуса Карла Густава Маннергейма таковым был Эрнст Лефстрём [Мейнандер 2020, 25].
Несколько иначе смысл и причины существования корпоративного самоуправления раскрывает В. А. Альфтан: «Особенностью этого корпуса было то, что начальство в лице офицеров или учителей совершенно не входило в нашу внутреннюю жизнь и не касалось вовсе нашего воспитания. Воспитание лежало на обязанностях старших кадет, кадет специальных классов, т. е. кадет, которые сами нуждались в воспитании и были в весьма малой степени воспитаны». Альфтан пояснял: «Существовало так называемое “Kamratskap” [Товарищество - швед.] из кадет 2 и 3 специальных классов, судившее нас за наши поступки. Наказания состояли в выговоре, в стоянии перед койкой, лишении отпуска, даже в присуждении розог в исключительных случаях, в отлучении от товарищей и запрет общаться с ними некоторое время. Эта организация была узаконена начальством и признана им легальною. В общем, эта организация функционировала довольно удовлетворительно. Но престиж старших, своих ближайших начальников держался не авторитетом их знания, а тем, что они не удостаивали нас - малышей - разговорами и вообще общения с собою» [Воспоминания генерала В. А. Альфтана... Л. 26].
Более сдержанно о том же свидетельствует и А. Ф. Редигер: «В Корпусе существовало негласно особое “Товарищество”, основанное там еще при моем отце. Собственно к Товариществу принадлежали только два старших специальных класса; члены его были обязаны следить за всеми младшими кадетами как в Корпусе, так и вне его, с правом делать им замечания, а о важных непорядках и проступках они обязаны были докладывать фельдфебелю, который, смотря по важности дела, созывал либо особый комитет из семи лиц, либо все товарищество. Товарищество существовало негласно, и о нем вообще не говорили; но все начальство Корпуса состояло из бывших кадет, знало про Товарищество и дорожило им» [Редигер 1999, 38-39].
Итоги «воинского» воспитания в Корпусе подвел В. А. Альфтан: «Прививать нам воинский дух никто и не пытался. О воинской дисциплине мы имели самое превратное представление, или вернее никакого представления не имели. В виду всего этого мы, кадеты, в своих восприятиях дисциплины ничем не отличались от недисциплинированных студентов, мы не были воодушевлены высокими воинскими идеалами, таковых у нас не было, и никто нам их не рисовал и не понуждал следовать им. Словом, военный корпус нас к военной службе не готовил.» [Воспоминания генерала В. А. Альфта- на. Л. 28].
И вновь на общем критическом фоне снисходительным выглядит мнение И. А. Хольмсена о том, что во главу угла «была поставлена воспитательная работа. Отношения кадетов строились на взаимовыручке и товариществе. Старшие курсы опекали младших. К решениям “суда чести” старшекурсников, вплоть до исключения нарушителей норм морали и дисциплины, прислушивалось корпусное начальство» [Карелин, Рантала 2014, 70].
В оценке дисциплинированности в кадетской среде авторы воспоминаний порой расходятся. Самые неприятные свидетельства вновь принадлежат В. А. Альфтану. «Весьма характерной чертой для Финляндского Корпуса было пьянство. Любовь к крепким напиткам - в натуре финляндцев. Начальство корпуса строго следило за этим пороком и жестоко наказывало провинившихся, но эти строгости ни малейшего влияния на сокращение пьянства не оказывали. Пили, будучи уволенными в отпуск, по субботам и воскресеньям, пили в самом корпусе во время кадетских вечеров или концертов. Между товарищами пьянство не порицалось, наоборот, скорее поощрялось. Наши же мальчишеские опыты в корпусе, часто повторяемые, имели следствием, что многие из кадет, затем, будучи офицерами, совершенно спивались и погибали» [Воспоминания генерала В. А. Альфтана. Л. 28].
Вероятно, самый знаменитый кадет-финляндец барон Карл Густав Маннергейм утверждал в мемуарах, что для Корпуса характерны были усердный труд и железная дисциплина. Однако его собственная история подтверждает скорее обратное. В своих мемуарах Маннергейм сообщает, что к 19- ти годам, почти окончив курс общих классов Корпуса, он был отчислен за дисциплинарный проступок - самовольную отлучку [Маннергейм 1999, 9]. На самом деле нарушения дисциплины были вполне в духе юного Маннергейма. Еще в 1879 г. он был исключен за недопустимое поведение из престижного лицея в Гельсингфорсе. Причиной же отчисления из Корпуса весной 1886 г. стала переполнившая терпение начальства череда нарушений режима и устава. По словам историка Х. Мейнан- дера, «эгоцентризм и своеволие» Маннергейма «наталкивались в кадетском корпусе на спартанскую и жесткую военную дисциплину, на муштру и фрунт. В итоге он постоянно получал выговоры и наказания...» [Мейнандер 2020, 24]. Вместе с тем, замечено было жестокое отношение Маннергейма к младшим кадетам, которое допускалось в традициях «Товарищества». «Высокорослый и самоуверенный Маннергейм, кажется, преуспел в этих запретных играх и отныне часто использовал чуть ли не садистские приемы, чтобы держать своих коллег в ежовых рукавицах» [Мейнандер 2020, 24]. Таким образом, условия корпуса выявили особенности характера и индивидуальности молодого Ман- нергейма.
В 1885 г. пост директора Корпуса занял генерал-майор К. К. Энкель. Не склонный признавать авторитеты К. Г. Маннергейм отзывался о новом директоре очень сдержанно: «Когда в 1885 году на смену генералу Неовиусу пришел генерал Карл Энкель, крутой и строгий солдат, выслужившийся в штабе генерала Скобелева на турецкой войне, в корпусе повеяли ветры перемен. Кадетам пришлось познакомиться с новыми манерами обучения» [Маннергейм 1999, 9]. Взявшись за укрепление дисциплины, новый директор широко применял в качестве дисциплинарной меры запрет на увольнения. Как вспоминал Маннергейм: «В результате я в течение двух месяцев не мог сделать и шага за пределы корпуса - причиной тому были небольшие прегрешения и нарушения распорядка, которые, по мнению современных педагогов, можно считать просто пустяками. Этот арест был для меня нетерпимым, и в один из пасхальных вечеров 1886 года я решил пренебречь запретом. Соорудив из своей военной формы очень правдоподобную, на мой взгляд, куклу, я уложил ее на койку и отправился в самоволку» [Маннергейм 1999, 9].
Исключение из Корпуса означало, что молодой человек не имел более права продолжить образование в другом учебном заведении Финляндии. Однако, начальство, несмотря на раскрытый обман, гуманно обошлось с нарушителем. «После голосования комитет решил обратиться к его опекунам, предложив подать прошение о добровольном отчислении Густава» [Мейнандер 2020, 28]. Такая мера спасла его «от волчьего билета».
Еще в 1878 г. в Финляндии был принят Устав о воинской повинности и количество финляндских воинских формирований значительно увеличилось. В дополнение к ранее существовавшему гвардейскому стрелковому батальону были созданы еще восемь стрелковых батальонов и позднее драгунский полк. Введение отдельного Устава для Финляндии вызвало сопротивление Военного министра Д. А. Милютина, а также споры и серьезное ведомственное столкновение с Финляндским генерал-губернатором Н. В. Адлербергом. Милютин полагал, что Адлерберг своими решениями, в каких-то случаях нерешительностью, не только не помогает реформированию военного дела, но и мешает ему. Н. В. Адлерберг - не самый известный представитель знатного и приближенного к императорскому дому рода, занявший свой пост в разгар «Великих реформ» и через короткое время после Польского восстания 1863-1864 гг., стоял на страже традиционного положения вещей, то есть сохранения привилегированного статуса ВКФ. В этих разногласиях на фоне преобразований в империи отчетливо прослеживается нараставшее несоответствие задач, которые ставили перед собой генерал- губернатор Великого княжества Финляндского, с одной стороны, и Военный министр - с другой. По существу же - они были различны [Загора 2020, 352].
Введение в ВКФ особого Устава о воинской повинности, требовало перемен в работе Финляндского кадетского корпуса во Фридрихсгаме. Шли дискуссии об обучении там финляндцев и правах выпускников поступать на российскую службу либо только в финляндские войска. Принципиальное решение этого вопроса постоянно откладывалось, и последовало лишь при новом императоре, новом Военном министре и новом генерал-губернаторе ВКФ [Screen 2010, 174-182].
Возможную реорганизацию кадетского корпуса во Фридрихсгаме в связи с введением всеобщей воинской повинности в Финляндии не обошла вниманием столичная петербургская пресса [Голос. 29 октября (10 ноября) 1879, 1]. Так, например, со ссылкой на «Helsingfors Dagblad» корреспонденты сообщали, что в корпусе предлагали упразднить три младших класса с тем, чтобы остались три специальных военных класса, и что существовала идея, чтобы теперь туда могли бы поступать те, кто закончил полный курс в классических и, преимущественно, в реальных гимназиях, или те, кто выдержал бы соответствующий приемный экзамен.
Теперь назначением кадетского корпуса становилась подготовка офицеров для финляндских войск. Однако, особенно честолюбивые юноши, мечтавшие о большой военной карьере, стремились перейти из старших специальных классов Корпуса в наиболее престижные военные учебные заведения в столице. Так, А. Ф. Редигер завершал образование в Пажеском корпусе, а В. А. Альфтан окончил Николаевское кавалерийское училище. Альфтан вспоминал по этому поводу: «Осенью 1879 года поступил в Николаевское кавалерийское училище. В 1879 году я был в 1-м специальном классе, учился я недурно, но к корпусу я никогда не чувствовал привязанности. Безучастно-безразличное к себе отношение со стороны персонала учителей и офицеров, чувство ненависти к некоторым из них, все это создавало атмосферу не из особенно приятных. Это и было причиной, что моему брату Александру скоро удалось уговорить меня перейти в Николаевское кавалерийское училище» [Воспоминания генерала В. А. Альфтана... Л. 33-34]. Решение В. А. Альфтана и сложившееся мнение о Корпусе определенно было продиктовано личными причинами, которые не сгладились с годами: «Я не могу забыть трех великих гадостей, сделанных по отношению меня лично корпусным начальством. Я без малейшего сожаления простился с корпусом и даже теперь не с особо хорошими чувствами вспоминаю его» [Воспоминания генерала В. А. Альфтана... Л. 35].
Николаевское кавалерийское училище окончил и К. Г. Маннергейм. Его биограф Х. Мейнандер полагает, что даже после отчисления из Корпуса и 16 месяцев гражданской жизни Маннергейм не расстался с мыслью продолжить свою военную карьеру в России. «Следуя советам знакомых своего дяди из среды русских военных, Маннергейм решил поступать в Николаевское кавалерийское училище. И это даже несмотря на то, что во время подготовки к экзаменам он следил за политическими дебатами в Гельсингфорсе и отмечал: круги, к которым он принадлежит, все более критически относятся к России и к ее представителям в Финляндии» [Мейнандер 2020, 29-30]. Сам Маннергейм так писал о своем решении: «Хотя я тогда и не понимал этого, но предпринятый мною шаг стал решающим для моего будущего: я вырвался из круга тесных родственных связей и получил возможность сделать карьеру в других, более благоприятных условиях» [Маннергейм 1999, 10].