Так же, как и январский, февральский номер «Трудолюбивой Пчелы» открывается объемной прозаической статьей. Это перевод «Речи Павлина А Санкто Иозефо о том, что в учении спешить не должно», сказанной перед студентами юриспруденции Римской гимназии в 1756 г. Это самый объемный материал февральской книжки, занимающий более трети его площади. Важность темы имела для Сумарокова личное значение и объяснялась следующим пассажем, адресованным его оппоненту Ломоносову: «О вы глупые Димо- краты, Платоны, и Аристотели, столько лет с крайним прилежанием и неусыпным трудом в Философии упражнявшиеся! смотрите, мы имеем молодых людей, которые в немногие месяцы, и как будто играя, всему тому научаются, к чему вы целый, да еще и долгий век недовольным почитали. <...> они <...> говорят: <...> для нас как для поспешающих к высоким наукам <...>, довольно и того, чтобы знать некоторые оных начала» [Трудолюбивая. 1759: 74]. Сумароков гордился полученным домашним воспитанием и оконченным восьмилетним курсом Сухопутного шляхетного корпуса, воспитавшего молодых дворян в духе гуманистической европейской культуры. Систематическое обучение же Ломоносова словесным наукам в Славяно-греко-латинской академии было весьма быстрым и поверхностным: за два года класс пиитики (1731) и риторики (1732) и на третьем году - класс философии (1734). Последующее пребывание в Марбургском университете было связано с естественнонаучными дисциплинами. В литературной войне Сумароков постоянно упрекал Ломоносова в отсутствии должных познаний в языке.
Как учитель, писатель и оратор, о. Паулин скорбит о том, что «.мы в такие времена родились, в которые имя просвещения подьяческим ушам противно» [Трудолюбивая. 1759: 80]. Современная молодежь считает многие словесные науки вымыслом, происходящим от праздности, и пренебрегает ими. Потомки не находят в великих книгах Платона и Аристотеля ничего прекрасного и полезного [Там же: 75]. Как и оригинальная статья Козицкого, перевод, выполненный Григорием Полетикой, доказывал важность обращения к мудрости древних с той только разницей, что к неспешному изучению рекомендовались труды ученых от самого основания наук до современности. Но прежде всего для постижения античной мудрости необходимо преуспеть в греческом и латинском языках, истории прежних времен и состоянии всякого народа. А тех студентов, которые планировали ограничиться только знаниями судебного производства, Паулин предостерегал от превращения в простых подьячих и ябедников [Там же: 79]. Все, в том числе и наука, «требует чрезвычайного и бесконечного труда и при долговременной жизни непрерывного упражнения» [Там же: 81].
Перевод закрепил в русском языке слово эрудиция. Первым его употребил Г. Н. Теплов в «Ежемесячных сочинениях» за май 1755 года В течение длительного времени статья ошибочно приписывалась Ломоносову. Атрибутировал публикацию в «Ежемесячных сочинениях» Теплову Л. Б. Модзалевский [Модзалевский 1962: 133-162].. Рассуждая о качествах стихотворца, автор отметил, что мысль поэта рождается «как от глубокой эрудиции, так и от присовокупленного к ней высокого духа и огня природного стихотворческого» [Теплов 1755 : 398]. В «Трудолюбивой Пчеле» слово получило определение как «довольное о различных вещах понятие» [Трудолюбивая. 1759: 85].
Тему учения в третьем номере продолжил «Разговор. Искусство удобовразумляющее» Эразма Роттердамского в переводе с латинского Николая Мотониса. Сначала в школе при «общежительном братстве», а затем за пять лет самообразования в монастыре Эразм Роттердамский приобрел колоссальные познания в древних языках и науках, позволившие ему впоследствии, приобретя во всем мире славу «князя гуманистов», стать профессором Кембриджа. Переводчик текста Николай Мотонис в год издания журнала был избран адъюнктом Академии наук и стал преподавать древние языки в старших классах Академической гимназии.
Беседа Десидерия и Ерасмия имеет сатирический характер. Ерасмий где-то слышал, что существует искусство, овладев которым можно в скором времени и без особого труда научиться всем свободным наукам, конкретно - за две недели [Трудолюбивая... 1759: 156]. Написана эта книга, со слов Ерасмия, греческим, латинским, еврейским «и иными варварскими языками» [Там же: 156]. Десидерий отвечает: материальное богатство является временным и часто дается людям ленивым и недостойным, а истинное богатство приобретается только трудом. Учение приятно, избавляет человека от скуки. Для этого науку нужно искренне любить и почитать с удивлением, ведь многих людей именно обширные познания сделали богатыми и знаменитыми. Необходимо развивать память прилежанием; бесполезно зазубривать слова, которые Гомер называл крылатыми, без уразумения сущности вещей. Уразумение - первый этап познания, за ним следуют рассуждение и повторение. Дикий, необузданный, ветреный, непостоянный ум не способен к обучению, терпеливому рассуждению и запоминанию [Там же: 159]. Заканчивается разговор словами Десидерия: «Я другого удобовразумляющего искусства не знаю, кроме прилежания, любви и неусыпного упражнения» [Там же: 161].
В этом же номере в «Речи XVШ. Из второй части Смотрителя» однородными членами становятся слова добродетель и познание - «столь изобильные и неисчерпаемые источники совершенства» [Трудолюбивая. 1759: 186].
Четвертый, апрельский, номер открывается «Опытом Немецкого Словаря», переведенным А. Нартовым из сатирических сочинений Готлиба Вильгельма Рабенера. На страницах «Трудолюбивой Пчелы» зарождается традиция сатирического словаря, в котором немецкий автор намерен «истинные знаменования слов твердо положить» [Трудолюбивая. 1759: 196]. Одним из объектов иронии Рабенера становятся «порочные методы воспитания молодых людей, оторванность немецкой школы с ее греко-латинскими премудростями от реальных запросов жизни» [Тураев 1988: 201]. В переводе Нартова писатели, образованные по такой методе, получили имя рачительных тварей [Трудолюбивая. 1759: 196]. В словарной статье «Вечно» сатирически объясняется идиома сделаться вечным. Пример для нее - ученые, которые без души и разума пишут нечто, водя рукой слева направо по белой бумаге. Ключи от вечности у наборщика - это свинцовые литеры, намазанные черной краской [Там же: 199].
Апофеозом философско-педагогического дискурса стала статья майского номера «О несправедливых основаниях», написанная Сумароковым. Писатель и издатель рассуждает об основаниях, по которым что- или кто-либо подвергается хулению или прославлению. Такими основаниями чаще всего становятся субъективные факторы («своемышленные, а не правомышленные»): испорченное естество, ненависть, самообман, бессовестность. Автор диагностирует печальное положение общества: только малая часть людей становится разумнее, а большая стремится в невежество и высокомерие, гонится за модой, а не истиной: «что на природе и истине основано, то никогда перемениться не может, а что другие основания имеет, то похваляется, похуля- ется, вводится и выводится по произволению каждого и без всякого рассудка» [Трудолюбивая. 1759: 277]. Такой константой Сумароков считает вечную мудрость древних, а многие современные знания то появляются, то исчезают.
Сумароков сетует, что ясные и неопровержимые доказательства невежды называют педантством. Обширные познания у невежд тоже педантство: «много знать слывет у невеж: знать по-педантски или по-школьному» [Трудолюбивая. 1759 : 278]. Педанты для невежд - профессора и другие ученые люди, а с точки зрения Сумарокова, ученый по справедливости должен быть человеком первого класса в обществе. Среди дворян так утвердилось, что знать нужно мало и неосновательно: «Таковое в науках знание называется знание дворянское, знание благородных людей. Быть историком, математиком, физиком дворянину стыдно <...> Похвально ничего не знать» [Там же: 279]. С точки зрения Сумарокова, современное общество недалеко ушло от дре- мучести предков, когда не было надобности уметь читать и писать. Писатель восхваляет людей, поставивших Россию на путь учения и рассыпавших мрак невежества: Петра Могилу, царя Федора Алексеевича, Петра I, Екатерину I, Елизавету Петровну. Заканчивается эссе восклицанием: «Распространи, Боже, в России науки и искорени несправедливые основания», чтобы в стране господствовала истина, а не своемыслие [Там же: 282].
Проблематика светского чтения продолжилась в июньском номере. Поскольку Сумароков едва ли не первым употребил слово «роман» в терминологическом значении, его письмо «О чтении романов» не было обделено вниманием исследователей [Соловьев 1893-1895; Гуковский 1939; Егунов 1963; Мако- гоненко 1969; Смирнов 1981; Автухович 1995; Билинкис 1995; Мальцева 2000; Рублева 2005; Штридтер 2015]. При большом количестве апелляций к тексту письма всегда цитируется одна фраза: «Пользы от них мало, а вреда много» [Трудолюбивая. 1759: 374].
О том, что двухстраничный текст Сумарокова более богатый и глубокий, заявил профессор славистики Страсбургского университета Р. Бодэн. Помимо многократно отмеченной солидаризации с позицией Ломоносова о неприемлемости романа, ученый обозначил новые черты. Письмо «О чтении романов» - следующий шаг русской словесной науки. Если в риториках Ломоносова речь шла о производстве текстов, то в данном случае - об их восприятии читателем и прагматике. Эта проблема возникла в связи с развитием в России периодической печати, для которой участие читателя в литературном процессе было первостепенным. Ученый считает заголовок статьи Сумарокова программным, переводящим проблематику с уровня содержания на уровень практики чтения. Р. Бодэн отмечает интертекстуальный характер письма Сумарокова, отсылающего к предисловию книги признанного авторитета Буало «Диалог героев романа» (1713), в котором французский писатель также сетует на необычайное множество романов. И для Буало, и для Сумарокова - это аргумент риторической традиции, обосновывающий появление собственного текста [Бодэн 2014: 39-58].
Сумароков выступает против бесполезного потребления романов, чтения как праздного времяпрепровождения. Некие неопределенные субъекты «говорят о них, что они умеряют скуку и сокращают время» [Трудолюбивая. 1759: 374]. Издатель «Трудолюбивой Пчелы», масон Сумароков, не видит пользы в таком времяпрепровождении - «это погубле- ние времени» [Там же: 374]. Снова возникает важная для писателя тема естественности: романы - это притворство, созданное невежами и удаляющее читателей от естества. Просвещение, а не вымысел отдаляет человека от «скотского изображения» [Там же]. Сумароков не может оправдать существование романов наличием людей, способных только к легкому чтению: «.много еще книг и без романов осталося, которые вразумительны и самым неученым людям» [Там же: 375]. С точки зрения писателя, полезной литературы, служащей просвещению, хватит для человека, «хотя бы мы и по тысяче лет на свете жили» [Там же].
В июльском номере раздел «Эпиграммы» заканчивает двустишье о незавидном положении ученого:
Танцовщик, ты богат, Профессор, ты убог;
Конечно, голова в почтенье меньше ног
[Трудолюбивая. 1759: 375].
При этом сама ценность просвещения Сумароковым никогда не ставится под сомнение. В статье «Димофила. Врачевания жития, или Подобия, собранные из Пифагоровых последователей» (перевод Козицкого) помещен второй силлогизм: «Учение подобно златому венцу, ибо оно и честь приносит, и пользу» [Трудолюбивая. 1759: 419]. Шестой силлогизм возводит просвещенный ум в категорию ценности: «ум мудрых, как золото, прочие все металлы перевешивает», тридцать четвертый - причисляет философский ум к добродетели: «ум, просвещенный философским знанием, подобен вознице; ибо он воздерживает страсти наши, всегда оныя управляя к доброму»; сорок третий - называет просвещенный ум элементом счастья: «.к счастливому препровождению жизни нашей просвещенный разум вместе со счастием потребны» [Там же: 420, 423, 424]. На страницах «Трудолюбивой Пчелы» ум всегда рассматривается не как одна из психических способностей человека, а как результат учения, размышления, познания, просвещения.
Философско-педагогический дискурс со сквозным сюжетом «учение - просвещение - наука» в августовском номере приобретает новое звучание, становится авторским пацифистским высказыванием издателя «Трудолюбивой Пчелы». Сумароков переводит с французского «Пришествие, на нашу землю и пребывание на ней, Микромегаса» из сочинений Вольтера. Год издания журнала, 1759, пришелся на масштабный, по мнению некоторых историков, первый мировой военный конфликт XVIII в. - Семилетнюю войну (1756-1763).
Так же, как и Вольтер, Сумароков осуждал кровопролитие. Два посланца Сириуса и Сатурна спасают терпящий бедствие корабль с философами. Один из ученых говорит: «Знаешь ли ты, что в сей час, когда я с тобою говорю, сто тысяч дураков нашего роду, покро- венных шляпами, убивают других сто тысяч таковых же зверков, покровенных челмами, или от них умерщвляются, и что по всей почти земли из ушедших от памяти времен, все в этом упражняются» [Трудолюбивая... 1759: 469-470]. Причина, по которой люди во множестве убивают друг друга, - спор «двух нека- ких человеков, одного называют Султаном, а другого Цесарем» из-за куска грязи [Там же: 470]. Брошенные на смерть люди-пылинки («червячки», «мелузга») никогда не увидят ни друг друга, ни военачальников, ни этого малого куска земли. Ответственность за гибель людей несут сидящие на тронах жестокие люди, которые повелевают миллионам совершать убийства [Там же: 470-471]. Инопланетные пришельцы были крайне разгневаны таким положением дел, которое допустили мыслящие человеки, наделенные душами, но при этом разрушающие мир. Их уважение заслужили только премудрые философы, потому что они никого не убивают, а познают мир внутри и вне себя [Там же: 471].