Ее затравкой послужила статья А.Л. Никифорова "Является ли философия наукой" [4], в которой автор, пользуясь набором позитивистских критериев (наличия парадигмы, верификации-фальсификации и пр.), утверждал, что философия не является наукой в том смысле, в каком этот термин применяется к естественнонаучным дисциплинам. Автор не открыл ничего особенно нового - различение наук о природе и духе (культуре) - по методу и предмету - стало классикой еще в XIX в. (Баденская школа), сюда были добавлены еще соображения представителей постпозитивизма (Кун и Лакатос). Но не будем забывать, что еще в начале 90 гг. о неокантианстве мы знали лишь в объеме "Критик современной буржуазной философии", а основные их тексты были напечатаны лишь в середине 90 гг.!
В конце же 80-х это было откровением, это было почти революционно - для основного контингента преподавателей философии, особенно в провинции, воспитанных в истовой вере: "философия - царица всех наук", "философия - наука о наиболее общих законах развития мира и человека" и т.п.
Конечно же, не было недостатка в старых добрых пафосных "гневных отповедях" и в обильном цитировании классиков, утверждавшим, что философия - альфа и омега наук. Так оформился один край дискуссии - ортодоксальной части сообщества, чье кредо: философия была, есть и будет фундирующей наукой поиска первопричин и основой мировоззрения.
Дискуссия позволила впервые обозначиться и другому краю - русским поклонникам текстов постмодернизма и аналитической философии, находившимся под влиянием диагнозов виднейших "интеллектуальных клиницистов", констатировавшим "смерть философии". Философия, утверждали они, всегда была формой полу-религиозного, полу-идеологического мышления. В лучшем случае, если оставить метафизику попам, художникам и детям, позитивная философия может быть лишь работой по анализу текстов, языка и логики мышления.
Собственно философские дискуссии реально были не слышны и не видны - на фоне проходившей в то время большой идеологической схватки либерализма и коммунизма, а когда говорят пушки, музы молчат. Молчала и философия - для правоверного большинства сообщества, воспитанного в естественности марксистских представлений, вскрылась их прежняя зачарованность и ужасающая ограниченность - подобно обитателям Платоновой пещеры они вдруг увидели вместо теней мир света и настоящих предметов. И это большинство пребывало в шоке и священном трепете от открывшихся безграничных горизонтов. Идеологическая дамба была разрушена политикой гласности и в страну устремились бурные потоки русской дооктябрьской и эмигрантской литературы, равно как и переводы западной философии ХХ в.
Критических атак сначала не выдержала наиболее иррациональная часть марксизма: учение о коммунизме. Известно, к чему привел этот полурелигиозный миф о передовом пролетариате, который посредством своей диктатуры, в интересах всего человечества, охваченный этическим пафосом, ведет революционный джихад и строит социализм. В развенчании подобных догматов марксистской веры не нужно было даже задействования сколько-нибудь серьезных умов, вполне хватало резвых публицистов и амбициозных историков. Схема развала советской идеологии у многих в памяти:
- во всем виноват Сталин, он извратил мудрые заветы Ленина;
- да нет, Ленин-то и создал в своем революционном нетерпении и в традициях русских нигилистов вариант "казарменного коммунизма", извращающий вполне цивилизованный, "европейский" проект Маркса;
- вот Маркс во всем, оказывается, и виноват, сформулировав революционный миф, соединивший европейское (немецкую философию, французскую историю, английскую политэкономию) с восточным - мессианско-религиозным началом (иудаистские мифы о богоизбранном народе, апокалипсисе и царстве Божьем для спасаемых);
- в конце концов, "крайним" оказался Платон с его онтологическим удвоением реальности, где программирующая действительность мира идей проецируется в утопию совершенного государства.
Справедливости ради, следует сказать, что публицистов и идеологов хватило лишь на "вскрытие" первых двух "истоков тоталитаризма", последние два выявили уже все же философы с соответствующими историко-философскими знаниями.
Теорию коммунизма, в свою очередь, фундировала формационная концепция Маркса. Заметим, критиковали не "материалистическое понимание истории", которое уже лежит в основе большинства современных социально-экономических теорий, а именно формализованную схему пяти формаций. Параллельно шло освоение других подходов к исследованию общества: цивилизационного, культурно-исторического, социально-феноменологического, критической теории общества и др. В 90 гг. это привело к конституированию в российском философском сообществе современной социальной философии, с трудом еще освобождающейся от своей истматовской скорлупы, и политической философии.
Третий бастион, который штурмовала критика советского марксизма - методолого-онтологическая основа основ: диалектика и теория материи. И он, в отличие от научного ком-мунизма и истмата, оказался наиболее устойчивым, сохраняясь, хотя и в модифицированном виде, в мировоззрении большинства современных преподавателей философии и в программах обучения. Собственно, эта фундирующая часть была наименее идеологизированной и укоренена в солидной историко-философской традиции. Дискуссии о статусе диалектики как методологии формирования гибкого мышления, о категории "материя" как фундаментальной концептуализации естествознания - сыграли важную роль в разумной корректировке в сторону элиминации диамата к одной из возможных онтологий.
Что можно сказать об этих дискуссиях? В целом они сыграли позитивную роль в расчистке "авгиевых конюшен" советского философского догматизма, не наследия Маркса, а той констелляции идей, которая называлась "диалектическим и историческим материализмом", которая была создана "философскими мандаринами" и их многочисленной свитой, чьи учебники и исследования, полагались по умолчанию за каноническую "марксистско-ленинскую философию". Серость, безликость здесь скорее приветствовались в качестве образцов "научности", скромности и политкорректности.
Конечно, были и негативные моменты, вполне естественные в периоды глубоких критических чисток, в которых всегда присутствует и приветствуется радикализм, обилие черных красок. Тогда-то и появились зачастую несправедливые, очернительские, уничижительные характеристики советской философии и того, чем занимались отечественные философы в тот период. Как всегда, нужно время для серьезного обдумывания, необходима историческая дистанция для самой возможности развертывания уже позитивной, конструирующей рефлексии целостного осмысления опыта пережитого. Не случайно же именно сейчас мы видим мощное интеллектуальное движение по позитивной реконструкции (и конструирования) нового образа советской философии.
Итак, в перестроечные годы и вплоть до начала 90 гг. шла ревизия наследия советской философии, и страницы журналов пестрели риторическими вопрошаниями, типа: "Просто ли быть марксистом в философии?", "Умер ли марксизм?" [5] - подобные вопросы уже имплицитно содержали в себе подразумеваемые ответы, которые своей формулировкой как бы инициирует вопрошающий - "ох, непросто" и "да нет же, не умер". Дискуссии по марксизму были первыми из последовавшей серии идентификационных: "кто мы, еще марксисты или уже немарксисты?"
Первая половина 90 гг., таким образом, прошла под знаком тотальной критики советского марксизма, которая стала затем почти обязательной, особенно после событий 1993 г. и утверждением нового государственного устройства. Была ли критика конструктивной и полезной для дальнейшего развития философии в России или же она была просто огульным отрицанием торжествующих либералов? Вероятно, половина на половину. Позитивное здесь было единственно в том, что в итоге постепенно оказались отделены зерна от плевел: взгляды самого Маркса - от его большевистских последователей, разных интерпретаторов и ревизионистов; философские положения - от советских идеологем.
Конечно, главные претензии и критика в области философии относились к упрощенчеству-схематизму в проведении принципов материализма и холизма - в понимании человека, его духовной жизни и исторического процесса. Казалось, индивидуалистско-идеалистические объяснения людской природы, рассматривавшие ее в широком спектре от утилитарно-биологических до религиозных оснований, только и способно выразить ее благодетельное многообразие, которое обретает ясные цивилизованные формы посредством "невидимой руки рынка".
Не сработало, по крайней мере в отношении российского социума как целокупности (хотя известной небольшой части наших людей подошло). Марксизм не просто так "пришелся ко двору", чему, как известно, посвятил свою работу Н. Бердяев. Те или иные мировоззренческие системы, в которые облекаются те или иные популярные философские учения, оказываются не столько объяснительными схемами, сколько организующими матрицами специфической социальной жизни данной культурной общности. Организуются эмоциональность, смысложизненные ориентации. В советской матрице, теоретической основой которой на 70 лет стал марксизм, превалировали тона коллективизма и эмансипационного пафоса - в контексте сильнейших вековых устремленностей (доминирующих эмоций) к равенству и справедливости. До большевистского эксперимента были чисто идеологии, без внятной рационально-теоретической основы: "Москва - III Рим", "триада: самодержавие, православие, народность", "соборность народа-богоносца", "пастырство интеллигенции в водительстве народа к светлой жизни".
Общность, взлелеянную веками на подобных идеологических "дрожжах" не сохранить, тем более не возродить - на чуждых большинству нашего социума ментальных основаниях индивидуализма, культа повседневности - в контексте доминирующих эмоций к иерархии и обогащению. Поэтому и наблюдается в нулевые годы текущего века явственное попятное движение, назад в будущее: эксперименты с оправославливанием, работа "с колес" по выстраиванию неоимперской вертикали ("суверенная демократия", "либеральный империализм" и т.п.), гальванизация марксизма.
Завершение периода забвения и бесславия, начало возрождения академического интереса к марксизму в широком плане связывают с апрелем 1998 г., когда в Институте философии РАН состоялся специальный симпозиум, посвященный 180-летней годовщине со дня рождения К. Маркса. [3]. Материалы этого симпозиума были опубликованы годом позднее в книге под названием "Карл Маркс и современная философия". В этой книге особо следует отметить статьи В.М. Межуева с анализом научности марксизма, Л.Н. Митрохина об отношениях между марксистской философией и религией, А.А. Гусейнова с содержательным описанием этической теории Маркса, В.С. Степина с анализом техногенной цивилизации. Академические авторитеты не только отдали ностальгическую дань своему марксистскому прошлому, но и попытались определить те идеи марксизма, без которых немыслим современный философский дискурс. Нельзя сказать, что они до сих пор марксисты, однако марксистская составляющая остается одной из краеугольных в их мировоззренческой диспозиции.
А советский марксизм - как характерный взгляд на историю и судьбы человечества, мировоззренческо-ценностная позиция - был забыт, по крайней мере в массовом сознании, перейдя в статус ментальной архаики. Прежние советские идеалы (бесклассовое общество, гармоничное развитие человека, общественное самоуправление и др.) оказались безнадежно скомпрометированными, однако сами ностальгические чувства, связанные с памятью о юности старшего поколения и новыми мифами о советской жизни, которые появляются у молодых под влиянием рассказов стариков, стали основой политической живучести левой идеи в нашей стране. К тому же никуда не исчез коллективистско-эгалитарный контекст нашего строя сознания. Потому советский марксизм продолжает свое существование в особом политическом, ментальном секторе нашего общества - в виде дискурса КПРФ, на котором происходит общение между партией и ее электоратом, равно как и внутри партии, где пытаются модернизировать коммунистическую идеологию в соответствии с современными трендами.
Эти попытки модернизации порождают причудливые теоретические комбинации "эклектического марксизма"[6]. Последний пытается объединить ряд марксистских идей с теориями, слабо встраивающимися в логику марксизма или даже противоречащими ей. Это геополитика и теория цивилизаций. Как они сочетаются с марксисткой теорией общественно-экономических формаций - не понятно. Также в ходу и евразийские идеи о соперничестве "океанской империи" (США) с "континентальной державой" (Россия), о соборности и органичном этатизме последней, об особенностях русского цивилизационного пути. Собранные вместе как результат "комплексного" подхода эти идеи образуют почти постмодернистскую конструкцию.
Вернемся, однако, к так сказать "академическому" марксизму - одной из теоретических позиций в поле интеллектуального внимания нашего философского сообщества. Конечно, это поле серьезно фрагментировано - в ущерб его общности, вместе с тем, большинство его участников все же удерживают в своем внимании состав поля в целом.
Помня об обязательной марксистской теоретической инициации в советское время для всех обществоведов не следует удивляться тому, что многие видные философы хотя и не позиционируют себя в качестве "марксистов", однако по сути работали и работают в модернизуемой марксистской парадигме: И.Т. Фролов, Т.И. Ойзерман, В.С. Степин, В.А. Лекторский [7], В.М. Межуев, К.Н. Любутин, И. А. Гобозов, Л. Е. Гринин и др.
Мы все же имеем в виду не только тех, кто явным образом идентифицирует свои взгляды с марксистскими, но и активно участвует в коммуникации с себе подобными, входя в те или иные неформальные объединения (семинары, кружки, средства массовой информации, интернет-сообщества и т.п.)