40 Глава первая
обрядовые воинственные кличи: има ва ё I има ва ё/ аасия-во/ имадани мо/ аго ё/ имадани мо/ аго ё. Вторая песня, хоть содержит меньше междометий и припевок, изобилует повторами: осака-но/ оомуроя-ни/ хито сава-ни киири-ори/, хито сава-ни ириори томо/ мицу мицуси/ кумэ-но ко-га/ кубу цуцуи/ иси цуцуи моти/ утитэси ямаму/ мицу мицуси/ кумэ-но ко-га
и т.д. Пожалуй, и без перевода, из одного только ритма песни явствует, что в песне говорится о том, как храбрые парни кумэ ловко обращаются со своими мечами. Мечи эти имели рукоятки особой формы, описанной в упомянутой песне. Впоследствии именно такое оружие было найдено при археологических раскопках позднего курганного периода. Кстати говоря, такие мечи, по «Кодзики», некогда принадлежали двум стражам, которые охраняли мифического первопредка императорского клана Ниниги-но микото, а эти стражи, по легенде, стали родоначальниками военных кланов Оотомо и Кумэ. Таким образом, племени кумэ в летописи жалуется первопредок, Амацу кумэ-но микото, «Небесный господин Кумэ», место которому подбирается в первом свитке мифологического свода, рассказывающем о «времени богов». Ни кумасо, ни кудзу не были удостоены такой чести, хотя мифологические кумасо также появляются в «Кодзики»: двое братьев, Храбрые Кумасо (Кумасо-такэру), терпят поражение от Храброго Ямато (Ямато-такэру), который сразу вслед за этим «усмирил всех богов гор, рек и морских проливов», до этого, вероятно, составлявших пантеон обитавших там кумасо.
Итак, вклад в ритуально-песенную культуру Ямато различных племен, не сразу поглощенных главенствующим этно-г сом, а довольно долгое время сосуществовавших рядом с ним в виде этнических изолятов, оказывается достаточно значительным. Отметим также, что вполне заметную роль играют при этом ритуально-мифологические традиции разнообразных племен австронезийского типа.
Особое место занимает в этой сфере племя амабэ. Упоминания о нем весьма часты и в обоих мифологических сводах, и в «Манъёсю», и в «Фудоки». Название племени в разных текстах записано разными иероглифами, означающими «дитя моря», «воин(муж) моря», «человек моря», «слуга белой воды», а также иероглифом, по-китайски читающимся тан и обозначающим в Китае племя рыбаков-мореплавателей, живших на юге страны
(танка).
Относительно этнической принадлежности племени данные крайне скудны, лишь в «Хидзэн-фудоки» говорится, что они похожи на хаято и речь их отличается от речи местных жителей [Фудоки, 1969, с.140], не исключено, что эти племена также
Фолыиюрно-этнические зоны |
41 |
принадлежали к древней австронезийской группе, некогда населявшей юг Китая, хотя, разумеется, это только предположение. Впрочем, быть может, в дальнейшем удастся его аргументировать с помощью иных данных.
Члены племени ама в культуре древнего Ямато выполняли двойную функцию: с одной стороны, они занимались мореплаванием и рыболовством, проводя большую часть жизни на своих кораблях (и, возможно, поддерживая контакты с южными племенами Китая), с другой же — они составили род амакатарибэ — рассказчиков ама, хранителей песен и сказаний древности. Ама собирали моллюсков и ловили рыбу; чтобы избежать мщения рыб, они покрывали лицо и тело татуировкой. Связи их с правителями Ямато, судя по текстам, были весьма тесными и частыми. Первоначально они, видимо, были локализованы на севере Кюсю, но впоследствии по приказу из центра (при императоре Одзин, по данным «Нихонсёки») были расселены во многих местностях Японии — Оосакском заливе, на Сикоку, в Кии, в Исэ (префектура Миэ), Садо и др. Их главными божествами были божества-драконы, всякого рода морские боги — Вата- цуми-но ками, Тоётамахико-но микото, Мунаката, а также божество Сумиёси. Современные мифологи относят к этому племени круг мифов, связанных с порождением Восьми Великих островов парой Идзанаги—Идзанами, сюжет о Сарутахико, То- ётама-химэ и др., а также множество преданий, связанных с морскими путешествиями. Считается также, что цикл песен амакатари-ута («песни, рассказывающие о небе», в которых, впрочем, о небе ничего не говорится) в мифологических сводах представляет песенную культуру древних ама. Профессиональные рассказчики катарибэ, вышедшие из этого племени, стали хранителями устной традиции и исполнителями легенд и песен разных областей, в том числе и преданий об истории каждой местности. По мнению ряда японских ученых, при дворе роль катарибэ выполняли жрецы рода Накатоми и жрицы-ша- манки сарумэ, при этом Накатоми хранили мифы о происхождении того или иного ритуала, а сарумэ — предания о приближенных к правителю родах. Рождение и биография «небесного владыки» {тэнно) были прерогативой родов Мибу, Тадзихи, а также Накатоми. История императриц была специализацией других родов. Важное место занимали непосредственно амабэ с их мифом об усмирении души, а также ямабэ («горный род»), исполнявшие предания о горных реках и источниках [Синва дэнсэцу дзитэн, 1969, с.140]. Рассказчики катарибэ во время основных придворных ритуалов исполняли тексты, повествовавшие о происхождении пословиц и песен разных местностей. Странствуя по провинциям, они делали мифы и предания раз-
42 Глава первая
вых земель всеобщим достоянием, способствуя становлению ри- туально-мифологического культурного единства.
Вопрос о песнях амакатари-ута достаточно сложен. Многие японские исследователи доказывают их связь с родом мореплавателей амабэ, другая же группа ученых утверждает, что поскольку в этих песнях речь идет о мифах императорского рода, то слово ама надо трактовать не как название рода, а связывать с понятием «небо» (амэ), и хранителями этой фольклорной традиции считать не южные племена ама, а те этнические группы, которые сопровождали род тэнно во время завоевания центральной части Японии. Однако же морские военные походы в квазиисторический период нередко осуществлялись с помощью искусных кораблеводителей ама, — вспомнить хотя бы мифический исход правительницы Дзингу в Корею, которая укрепила на носу своей ладьи изображение бога Сумиёси, тройственного морского божества-дракона (о котором еще будет идти речь в связи с литературной традицией, ибо то же божество стало богом поэзии пятистиший). Кроме того, и это представляется наиболее вероятным, могло произойти наложение мифологических сюжетов, связанных с происхождением правящего рода, на фольклорно-песенную традицию рода ама, специализировавшегося в качестве вестников и хранителей информации.
Три песни, помещенные в мифологических сводах, имеют одну и ту же концовку: кото-но катаригото мо ко во 6а —
«таковы слова посланцев ама». Это две любовные песни, которыми обменивались Оокунинуси (Великий хозяин страны) и его возлюбленная Нунакава-химэ; и песня Оокунинуси, обращенная к прежней жене, Сусэрибимэ. По мнению Цутихаси Ютака, эти тексты, как и другие песни амакатариута, передавались теми амабэ, что изначально относились, к племенам рыбаков Исэ, и их песни, восхваляющие правителя, имели ту же цель, что и исполнявшееся в рамках придворного ритуала благопожелание богов Идзумо {кому ёгото), а именно — выражение подчинения правящему центру [Кодай каё, с.13].
В сущности, все эти племена должны были, как правило, на церемонии вкушения первых плодов нового урожая вместе с данью—образцами продуктов труда, специфического для этого племени и его места обитания, приносить правителю и песенный дар, выражающий согласие на включенность племени и его божеств в общую структуру культурного мира Ямато. Постепенно, в результате учащающихся контактов и усиления центральной власти совокупность этих разнородных верований стала складываться в более или менее единую систему. В этой системе, разумеется, отсутствовал общепринятый религиозный канон, и местные, родовые, областные фольклорно-поэтические традиции со-
Ранние влияния 43
хранили определенную автономию и оказали соответствующее влияние на тенденции ранней литературы, системность же в них складывалась не без участия заимствованных, более развитых и рафинированных философско-религиозных идей, пришедших из Китая.
Ранние влияния
Итак, разнородность архаического мировоззренческого субстрата, о котором говорилось выше, была усложнена еще и начавшимися вскоре широкими контактами с материковой культурой.
К периоду создания тех песенно-поэтических текстов, которые мы вынуждены считать первыми (поскольку они первые из сохранившихся в записи), вместе с письменностью в Японию приходят и иные плоды развитой китайской культуры, которая к V—VI вв. — начальному этапу активного китайского влияния на Японию — уже владела сложным идеологическим и рели- гиозно-философским аппаратом. Здесь имеются в виду и древние слои мифологического мышления, и различные течения даосизма, конфуцианские книги и социопрактические изобретения и целый ряд буддийских школ.
История этих влияний и контактов находится за рамками исследования, с выбранного же угла зрения оказываются по преимуществу важными лишь некоторые обстоятельства и факторы, сопутствующие этой истории.
Пожалуй, нет ничего удивительного в том, что многие из заимствованных идей и принципов, произведшие своего рода революцию в японском менталитете, поначалу были восприняты на уровне мифологического мышления или в сфере ритуальномагической деятельности. Некоторые элементы этих систем привились на японской почве в качестве своего рода мифологем, вошедших в сознание и в практику песенно-поэтической словесности, срастаясь с местными мифопозтическими структурами. О них, вероятно, необходимо сказать здесь же, не имея в виду сколько-нибудь подробных характеристик самих этих концептуальных систем.
По-видимому, прежде всего влияние китайской культуры выразилось здесь в том, что была воспринята в целом, нерасчлененно и не аналитически концепция Дао, саморавности природного универсума, космического полицентризма (см. также А.Грэм; Роули; Малявин; «Дао и даосизм» и др.). По-видимому, к даосской идее «освобождения сознания» японская культура была еще не готова, но ее носителям было достаточно легко
44 Глава первая
усвоить тесно связанный с мифологическим мышлением тезис о самодовлеющем космосе, смыслы которого требуют специфических усилий для постижения, но этот космос соприроден человеку. Понятие Пути Неба—Земли было воспринято, вероятно, как некий более высокий уровень имеющегося мифологического сознания, обобщающий и абстрагирующий совокупность природных культов, да и родовых божеств, тогда еще нередко хранивших черты зооморфности, сливающихся с богами земледелия или берущих на себя их функции.
Даосские токи, по-видимому, помогали архаической японской культуре удержать богов «здесь и теперь», в языческом статусе, исключающем трансцензус и абсолютизирование.
При этом китайские концепции бытия практически не вошли в японскую словесность древности и средневековья в эксплицитном виде — скажем, мы не встретим здесь поэзии, выражающей пафос единенля с Дао, следования естественной природе и т.п. Речь идет не только об отсутствии словесных деклараций такого рода, но и об отсутствии в ранней поэзии даосских цитат, если не считать натурфилософского иероглифического бинома Небо—Земля.
Японская натурфилософская школа, базирующаяся на учении об инь-ян и пяти элементах, восходит к правлению императрицы Суйко (592—628), когда в Японию корейским монахом были привезены свитки, содержащие сведения о календаре и «небесных письменах». При императоре Тэмму (673? — 686) била учреждена палата Онъёре, в обязанности которой входила гадательная практика, составление календарей, астрономия. Считается, что к середине эпохи Хэйан в японских представлениях о Пути инь-ян особое значение получил магический компонент. В период расцвета тайных мистических сект и разных буддийских школ каждому храму страны был придан специалист по инь-ян. Гадательная практика этого рода быстро распространилась в культуре и вошла в повседневную жизнь, особенно в низших слоях общества.
На раннем этапе проникновения в страну китайских натурфилософских идей фиксируется некоторое раздражение, связанное с распространением астрологии: так, в начале IX в. император Хэйдзё утверждал, что «необходимо, в соответствии с учениями древних, отбросить астрологические альманахи», поскольку разные гадатели расходились в выводах [цит. по Frank, 1958, с.35]. Однако к середине эпохи Хэйан астрология прочно утверждается в умах: встав поутру, человек должен был семь раз повторить название звезды года рождения, затем посмотреться в зеркало, после чего изучить календарь, чтобы узнать, благоприятен ли предстоящий день. Позже к имени звезды года