240 Глава третья
общепризнанным, не вполне или вовсе не совпадали с существовавшей японской поэтической реальностью.
«Японскость» Предисловия Цураюки подчеркивается даже графикой — оно написано слоговой азбукой с минимальным участием простейших иероглифов и в целом представляет собой полемику с авторами предыдущих трактатов по ряду важных философско-эстетических положений. Рассуждая же о стилях, он цитирует, в сущности, «Великое введение», т.е. предисловие к «Шицзин», и здесь практически полностью совпадает со своим родственником, Ки-но Ёсимоти, написавшим к той же антологии «Кокинсю» другое Предисловие, перекликающееся с первым, но написанное «истинными знаками», т.е. иероглифами, и по-ки- тайски.
Ёсимоти утверждает, что ута (японская песня) основана на шести принципах — фэн, фу, би, син, я, сун. Фэн, я и сун — названия основных жанров, представленных в «Шицзин». Из этих терминов в японской эстетике осталось лишь понятие я (яп. га) — элегантный, изящный, придворный — в противовес простонародному, и это понятие в японском контексте, как случилось и в Китае, имеет не жанровые, а скорее, именно общестилевые коннотации, приложимые к самым разным видам искусств. Фу, би и син применительно к китайской поэзии, повидимому, обозначали не столько стилевые, сколько стилистические признаки: наличие сравнения (би), риторического зачина (син) ИЛИ отсутствие стилистических украшений (фу) [Лисевич, 1979, с.64—149]. Из таких терминов в дальнейшем в японскую поэтику входит понятие би (яп. хи или татоэ — уподобление, сравнение), остальные же не получают никакого терминологического значения. Впрочем, как пишет Х.МакКаллох, упомянутые в Предисловии шесть принципов были тайной и для самих китайцев [McCullough Н.С., с.318].
В китайском предисловии Ёсимоти названные термины просто перечисляются; в свою очередь, Цураюки в японском Предисловии предлагает переводы этих терминов на японский язык и примеры пятистиший, подпадающих, с его точки зрения, под эти дефиниции.
Однако и в этом случае ни авторитет Цураюки, ни мода на все китайское (которая к этому времени, собственно, стала угасать) не повлияли на ход развития японской поэзии. Предложенные Цураюки принципы не привились в эстетической практике, хотя впоследствии нередко с почтением упоминались в трудах средневековых теоретиков.
Если же рассматривать практику самого Цураюки, бывшего одним из составителей «Кокинсю», то в композиции памятника схема «Шицзин» не применена. Свитки антологии носят назва-
Начальный этап жанровой стилевой классификации 241
ния «песни весны», «песни лета», «песни осени», «песни зимы», славословия, разные песни, песни о путешествиях, песни любви, песни печали. В особые свитки выделены также песни мононона («имена вещей») — лирические каламбурные песни, сходные с поэтической загадкой, а также песни, исполнявшиеся во время придворного ритуала ооута, предназначенного для увеселения пришедших на праздник богов.
В целом общая рубрикация «Кокинсю» более или менее соотносима с классификацией «Манъёсю».
Следующий и весьма важный этап разработки проблем стиля в японской поэтологии связан с именем Мибу-но Тадаминэ,также, по-видимому, входившим в число составителей «Кокинсю». Его трактат «Десять типов стилей вака», вероятно, отражает сознательную литературную рефлексию автора над конкретным поэтическим материалом.
Мибу-но Тадаминэ называет десять стилей вака (ута), приводит к каждому типу по нескольку примеров и некоторые из заданных категорий кратко характеризует. Трактат написанпокитайски, стихотворные же примеры даются в нем азбукой хирагана с небольшим количеством иероглифов.
Первый тип, по Тадаминэ, — «стиль старинных песен». Поясняя стихотворные примеры, Тадаминэ пишет, что «старых песен много, но природу слов в них трудно определить. В некоторых [основные поэтические] принципы слабо [уловимы] и глубоко [запрятаны], поэтому легко запутаться... Их невозможно с точностью определять».
Один из приводимых Тадаминэ к этому пункту примеров — танка из предания о мужчине и женщине, живших некогда в провинции Ямато, в уезде Кацураги. Поскольку это предание помещено и в «Ямато-моногатари», известны обстоятельства складывания стиха. Мужчина начал ходить к новой жене, и путь в ее дом лежал через гору Тацута. Однажды он лишь сделал вид, что собирается туда, а сам стал смотреть, что будет делать его прежняя жена. Она же сложила стихотворение-песню, как раз цитируемую Тадаминэ:
Кадзэ фукэба |
Поднимается ветер, |
окицу сиранами |
и встанут белые волны в открытом море. |
Тацута яма |
Гору Тацута — Стоящую гору |
ёха-ни я кими-га |
в ночи глухой |
хитори коюраму |
неужто ты в одиночку пройти должен? |
Несмотря на давность этого стихотворения, оно устроено достаточно сложно, первые две строки представляют собой распространенный зачин, служащий постоянным эпитетом к слову тацу «вставать», это же слово тацу, входящее в топоним Тацу-
16 394
242 Глава третья
таяма, вместе со словами «белые волны» и «пройти (гору)» складываются в энго, связанные постоянными ассоциациями слова.
Второй — «божественно-таинственный стиль». «Это стиль тайных божественных деяний, и после определения его названия установить истинность [его приложения к той или иной песне] затруднительно». В приводимых Тадаминэ примерах встречаются пятистишия, выражающие пожелания долголетия императору, славословия его персоне и воспевание дворца.
Одно из них с небольшими изменениями стало впоследствии словами национального гимна:
Ваге кими ва |
Государь мой |
тиё-ни масимасэ |
пусть пребудет тысячу веков, |
садзарэиси-но |
пока мелкий камешек |
исато-то наритэ |
не станет скалой, |
кокэ-но мусу мадэ |
не обрастет мхом! |
В этом стихотворении, кстати говоря, просматриваются мотивы долитературных текстов, а именно — фольклорных песен заклинательного характера.
Третий — «непосредственный стиль». |
Непосредственность |
здесь имеет значение не спонтанности, а |
«прямоты», неопосре- |
дованности художественного |
языка. Как это объясняет Тада- |
минэ, «когда не применяются всяческие изгибы». |
|
Вот, например, образец такого стиля: |
|
вага ядо-но |
В моем саду, |
икэ-но фудзинами |
у пруда волнами глицинии |
сакини кэри |
расцвели. |
яма хототогису |
Видно, горная кукушка |
има я накураму |
Теперь свою песнь запоет. |
Интерпретировать это, в частности, стихотворение в заданном режиме непосредственности и «отсутствия» изгибов достаточно затруднительно. Например, слово саки означает одновременно «цветение» и «вздыматься» ( о волнах), т.е. в стихотворении применен омонимический прием какэкотоба. Благодаря одному из значений слова саки, а именно «вздыматься» (значение довольно редкое), оказывается возможным усмотреть в пятистишии связь между словами «волны» (в выражении «волны глициний») и «пруд», — связь, подтверждаемую поэтическим каноном, переходящую из одного стихотворения в другое и называемую в традиции энго — «связанные слова».
Таким образом, говоря о непосредственности, Мибу-но Тадаминэ подразумевает не отсутствие поэтических приемов, не поэтическую стилистику в узком смысле, а, по-видимому, некие
Начальный этап жанровой стилевой классификации |
243 |
общие понятия, относящиеся скорее к области стиля как эстетической концепции.
На этот счет можно строить различные догадки. Возможно, образная метафорика, связанная с природой и идущая из мира мифопоэтической архаики, сама по себе была уже привычным явлением. Новацией, «изгибом», по выражению Тадаминэ, что можно буквально перевести как «слом мелодии», стало, по-ви- димому, трансформированное по сравнению с древностью осмысление соотношения человека и природы, вычленение человека из родовых и природных семантических комплексов с образованием новых по типу связей его с этими комплексами.
Четвертый вид стиля — «стиль ёдзё». Ёдзё — это специфический термин японской поэтики, означающий «полнота» или «избыточность чувств». И.А.Боронина определяет его как «ассоциативный подтекст, пробуждаемый содержанием стихотворения на основе условности мотивов и ситуаций, поэтической символики и образности. Часто связан с аллюзией на другие поэтические произведения» [Воронина, 1978, с.356]. Иногда ёдзё передают как суггестивность, «эхо», «отклик» ит.п.
Ёдзё — не прием, а именно эстетическая категория, характерная для японской поэзии средневековья и, пожалуй, из числа трудноуловимых, поскольку японские авторы, характеризуя ее, обычно говорят о некоем статусе, возникающем вне слов, очемто, подобном исчезающему следу или угасающему эху.
Тадаминэ пишет, что смысл песен, содержащих ёдзё, словно «заключен в корзине с множеством концов от прутьев».
В качестве примера Тадаминэ приводит, в частности, такое стихотворение:
Вата-но хара |
Отплыла на корабле, |
Ясосима какэтэ |
устремив взгляд на восемьдесят островов |
когиидэну то |
в Равнине моря. |
хито-ни ва цугэё |
Передайте от меня весточку милому, |
ама-но цурибунэ |
рыбаки с рыболовной ладьи. |
Это довольно известное стихотворение прославленной поэтессы и красавицы Оно-но Комати. Попав в немилость к императору Ниммэй (в 884 г. он направил Комати ехать в составе посольства в Китай, она же повздорила с послом и осталась дома), Комати была отправлена в ссылку на отдаленный остров Оки. Приведенное стихотворение она сложила на корабле по пути в Оки,адресуя его близкому человеку, оставшемуся в столице.
В этом стихотворении как раз нет запрятанных в словах изощренных приемов. Возможно, настроение, задающее ёдзё, связано с самой ситуацией, приведшей к созданию песни. Прав-
16*
244 Глава третья
да, Тадаминэ о ней и не упоминает, но, вполне вероятно, что она была общеизвестна. Другой возможный вариант истолкования суггестивного поля данного стихотворения может опираться, скажем, на слой архаической лексики: вата-но хара — мифопоэтическое наименование моря, ясосима — восемь десятков островов — метафорическое обозначение Японии, принятое в «Манъёсю» и ритуальных текстах норито и древних императорских указах сэммё и включающее магическое число восемь.
Вместе с названием племени рыбаков ама и присутствием в этом морском пейзаже двух кораблей — того, на котором плыла Оно-но Комати, и рыбацкой ладьи — эти слова и в самом деле могут порождать самые разнообразные ассоциации — мифологические, легендарные, поэтические.
Название следующего раздела трактата Тадаминэ — «стиль описания чувств». Как он сам поясняет этот пункт, «песни этого стиля передают думы и устремления сердца человека, когда трудно явить побуждения, таящиеся в груди, трудно высказать вещи, таящиеся в устах. Путь речи прерывист, и тайное остается тайным. Разумеется, в стихи этой волны вливается иё'дзё, и высокие чувства».
Пример такого пятистишия:
Кону хито-о сита-ни матицуцу хисаката-но цуки-о аварэ-то Ивану ё дзо наки
Ожидаю милого, который не приходит, и не бывает ночи,
чтобы не сказать «как печально» об извечной луне.
Следующий, шестой стиль — «стиль высоких чувств». «Песни этого стиля текучи (люй), смысл в них смешивается с торже- ственно-тайным. Это высший род песен. В этом стиле нет песен, которые не поднимались бы до больших высот. Поэтому поток (люй) этих песен выходит за [пределы] и тайно-божественного стиля, и стиля ёдзё, и стиля благородной натуры».
Среди примеров, которыми Тадаминэ иллюстрирует этот стиль, есть, например, такой:
Фую нагара |
Хоть ныне и зима, |
сора ёри хана-но |
но с неба цветы |
тирикуру ва |
падают вниз. |
кумо-но аната ва |
• Должно быть, там весна — |
хару ни я ару раму. |
там, по ту сторону облаков? |
Очевидно, что в этом пятистишии крупные хлопья снега уподобляются лепесткам опадающих цветов, как бывает в пору поздней весны. Вообще, сопоставление цветов расцветшей сливы и снега — распространенный троп в японской сезонной поэзии и характерен для раздела «песен весны», где поэт часто «не может