Начальный этап жанровой стилевой классификации |
245 |
различить», цветы ли это сливы или нечаянно выпавший снег. В данном случае «высота чувств», по-видимому, объясняется тем, что поэт, чающий приближение весны, смог увидеть в зимнем пейзаже приметы долгожданной весенней поры; понимая, что вокруг стоит зима, он воображает себе весеннюю страну по ту сторону облаков, откуда сыплются белые лепестки.
«Стиль благородной натуры», о котором говорит Тадаминэ, описывая «стиль высоких чувств» (см. выше), — это следующая разновидность стиля. Как пишет Тадаминэ, «этот стиль трудно отличить от стиля высоких чувств, смешивается он и с боже- ственно-таинственным стилем». Определить его можно лишь по способу написания.Например:
Ама-нохара |
Равнина неба... |
Фурисакэ мирэба |
Посмотришь вдаль — |
касуга нару |
неужто это |
микаса-но яма-ни |
из-за горы Микаса, что в Касуга, |
идэси цуки камо |
вышедшая луна! |
Быть может, само по себе это стихотворение, взятое вне контекста его создания, и не производит впечатления особого благородства. Но, поскольку оно встречается и в других памятниках, обстоятельства его возникновения можно реконструировать. Тадаминэ нигде в своем трактате не упоминает авторства песен, между тем это стихотворение принадлежит кисти Абэ-но Накамаро (700—770). Накамаро был послан на учебу в Китай, где провел больше тридцати пяти лет, не имея возможности вернуться. Наконец прибыло посольство из Японии, и Абэ-но Накамаро отправился в обратный путь вместе с посольской группой. Они остановились на ночлег на морском берегу, в месте под названием Минчжоу, где китайцы, провожавшие их, устроили прощальный пир. Показалась удивительная по красоте луна, и тогда Накамаро и сложил это стихотворение — о луне, которая взошла из-за гор Микаса на далекой родине.
(Вообще история Абэ-но Накамаро, хотя она не имеет прямого отношения к проблеме стиля, весьма примечательна, хотя не так уж часто упоминается в филологических трудах. В Китай он попал в 16 лет, достиг значительного государственного поста. Когда спустя 35 лет он отплыл в Японию вместе с послом Фуд- зивара-но Киёкава, их корабль был застигнут тайфуном, они долго дрейфовали, после чего их прибило к Аннани. Сам Ли Бо оплакивал смерть Накамаро и сложил о нем стихи. Накамаро все же посчастливилось вернуться домой живым, однако он был затем вновь послан в Китай. Прекрасно образованный и одаренный человек, Накамаро получил при танском дворе новый, более высокий чин. В Китае он и умер в возрасте семидесяти лет.)
246 Глава третья
Сама судьба этого легендарного человека и обстоятельства создания пятистишия помогают прочесть то, что было прекрасно известно Тадаминэ, — и сдержанность, и благородство, и ностальгию — в непритязательном на первый взгляд стихотворении.
К тому же — обаяние старины. Ведь и для Тадаминэ все это были события стопятидесятилетней давности.
Следующий поэтический стиль, который описывает Тадаминэ, он именует «сопоставительным». «Этот стиль, — пишет Тадаминэ, — подобно тому, [как это происходит в] „Стихах Мао", обозначает вещи и проявляет их сердце». («Стихи Мао» — иное название «Книги песен», т.е. «Шицзин» в передаче Мао Хэна.) В самом деле, приводимые автором трактата примеры красноречиво иллюстрируют его обоснование термина:
юки-но ути-ни |
Посреди снега |
хару ва киникэри |
весна пришла. |
угуису-но |
Так что, неужто теперь растают |
коборэру намида |
замерзшие слезы |
има я токураму |
соловья? |
Стихотворение основано на постоянном для средневековых пятистиший образе — соловья, начинающего петь с приходом весны и таким образом считающегося провозвестником ее уже свершившегося прихода. В данном случае соловей запел, пока еще шел снег.
В этом пятистишии сопоставляются, по-видимому, зима и весна и их постоянные поэтические знаки — снег и соловей (собственно, перевод угуису как «соловей» хоть и общепринят, но неверен, вернее, условен — речь идет о японской разновидности камышевки).
Еще более примечательным и «сопоставительным» представляется другое пятистишие, приводимое Тадаминэ в этом же разделе:
Хана-но иро ва |
Цветы расцветшей сливы |
касуми-ни комэта |
не видны взору, |
миэнэдомо |
сокрытые туманной дымкой, |
ка-о дани нусумэ |
Тогда укради хоть аромат, |
хару-но ямакадзэ |
Весенний ветер с гор! |
Здесь сопоставляются вид и запах цветов. Подтекст песни таков: если ты, ветер ранней весны, не можешь рассеять туман, чтобы стали видны цветущие сливы на склонах гор, так хотя бы принеси с собой их аромат.
Затем в перечне Тадаминэ следует стиль «чарующе блестящий». Автор трактата не снабжает эту категорию никакими по-
Начальный этап жанровой стилевой классификации |
247 |
метками, ограничиваясь лишь стихотворными примерами. Вот один из них:
Умэ-га э-ни кииру угуису хару какэтэ накэдомо имада юки-га фурицуцу
На ветку сливы слетев, сел соловей, возвещающий весну, Поет, однако все еще сыплет и сыплет снег...
Трудно судить, какими именно критериями руководствовался средневековый теоретик, выделяя такого рода стихи в отдельную категорию. Во всяком случае, современному читателю вряд ли до конца понятно, почему это пятистишие, действительно чарующе блестящее, попадает в разные группы, например, с цитированным ранее стихотворением в стиле «высоких чувств» — о лепестках, падающих из-за облаков, хотя стоит зима.
Еще менее достоверной была бы попытка интерпретировать последний, десятый тип стиля, называемый Тадаминэ «двойным» или «двусторонним». Объяснения к нему отсутствуют. Попытаемся понять его суть из приводимых примеров.
Сираюки-но |
Пусть вместе со снегом белым |
томо-ни вага ми ва |
и я тоже |
фуринурэдо |
паду оземь — |
кокоро ва киэну |
сердце [мое] таково, |
моно-ни дзарикэру. |
что не тает. |
Другой пример:
Тоси-о хэтэ |
Пройдет время, |
хана-но кагами-то |
и вода, которая теперь |
нару мидзу ва |
как зеркало для цветов, |
тирикакару-о я |
покроется осыпавшимися лепестками, |
кумору то иу раму. |
И скажут, верно, о ней — облаками |
|
покрылась. |
Первое стихотворение содержит омоним: фуру — «падать» (о дожде, снеге) и «стареть», т.е. «пусть я состарюсь, но любовь в сердце моем не исчезнет, подобно снегу, тающему на земле».
Здесь, по-видимому, один и тот же предмет способен выступать в двух ипостасях: в первом пятистишии снег падает, но оказывается не тающим; во втором — вода может быть зеркалом, а может предстать в виде облачного неба, что, кстати говоря, означает не только осыпавшиеся в нее лепестки, но и изменение погоды при переходе к более поздней весне, когда начинается сезон дождей («пройдет время»).
Итак, мы рассмотрели метаморфозы классификации пе- сенно-поэтических жанров от этапа обрядовой песни до периода развитой литературной теории. Ряд классификационных поня-
248 Глава третья
тий, как явствует из приведенного материала, с достаточной очевидностью может быть соотнесен с ритуальными классами песен, другая группа стиховых категорий связана с влиянием китайской поэтологической мысли. При этом таксономическая ценность второй группы не подтверждается дальнейшим литературным развитием, возможности применения китайской категоризации текстов к японской поэзии оказываются достаточно ограниченными. Первые двести лет литературной истории еще сохраняют следы фольклорной стадии и закрепляют концепцию происхождения поэзии от определенных божеств.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Главной целью данной работы было выявить и показать литературный аспект перехода от мифопоэтического «мира саморавных феноменов» к исторической фазе культуры, расположенной к саморефлексии. При этом нас прежде всего интересовали формы и процессы трансформации основных космологических, мифологических, ритуальных концепций, характерных для японской архаики, в явления уже чисто литературного свойства, обозначившиеся в ранних литературных памятниках.
Для разработки этого основного направления нашего исследования оказалось необходимым рассмотреть ряд проблем и текстов, существенных для данной идеи, однако практически не разработанных в отечественном и западном литературоведении.
Это, во-первых, изучение древнейших японских мифологических текстов с точки зрения дифференциации разных этнокультурных компонентов, составлявших мир древнего Ямато в начале первого тысячелетия. Хотя главенствующим и в области языка, и в сфере государственности стало алтаеязычное племя Ямато, ряд племен, отличных от Ямато по происхождению и языку, тоже, как оказалось, играл немаловажную роль в становлении единого культурного космоса древней Японии. Как явствует из анализа текстов, отдельные элементы ритуала были заимствованы из практики покоренных племен и перенесены в сферу государственных обрядов, проводимых при дворах ранних властителей, впоследствии же эти элементы, трансформированные соответствующим образом, были включены в сферу ранней литературы, где приобрели вид поэтических клише. Кроме того, рассмотрение наиболее ранних поэтологических трактатов в совокупности с обрядовыми текстами позволило выдвинуть гипотезу об особой роли племен протоавстронезийских этносов в формировании ритуальной песенной традиции.
Эта гипотеза основана прежде всего на выявленной в древнейших японских трактатах, написанных по-китайски, концепции прототекстов, т.е. самых первых песен в силлабически упорядоченной форме в тридцать один слог. В отличие от китайской традиции, приписывавшей рождение поэзии безличной эманации, первые японские теоретики стиха возводили «первопссни» к тем или иным божествам, фигурирующим в мифологических сводах «Кодзики» и «Нихонги». Как выяснилось, преимущественную роль при этом играли божества, периферийные по отношению к пантеону Ямато и обнаруживающие сходство с персонажами аналогичных мифов Океании, Каролинских островов, Окинавы и т.п.