Текстынорито 75
ном в трех ри к северу от Главного храма, и богу Цукуёми в храме Цукуёми. В храме Ватараи, в 7 ри к западу от главного храма почитается Тоёукэ-но ооками, ее грубая душа находится в храме Така. В малых храмах комплекса почитается еще сорок различных богов.
Храм Исэ, в сущности, один из самых таинственных в Японии. Это свайная постройка, напоминающая амбар, под полом которой врыты два столба неизвестного назначения, в один метр длиной, именуемые син-но михасира, «священные столпы сердцевины». Все ритуалы храма в высшей степени тайные, при этом многие обрядовые действа практически не связаны с Аматэрасу. Священные столбы под полом, подобно всем храмам и постройкам Исэ подлежащие переносу каждые двадцать лет в обстановке строгой секретности, вероятно, свидетельствуют о том, что до учреждения верховного культа Аматэрасу храм считался обителью неких местных божеств [Ishikawa, c.92].
Среди праздников, проводимых в храмах Исэ, особое место занимает церемония при введении во храм посвященной принцессы, которой надлежало стать жрицей Аматэрасу, «служить посохом великой богини».
Обычно ею становилась дочь царствующего императора, именуемая в литературе Хэйана сайгу (такая же жрица в храмах Камо называется сайин). Жрица выбиралась из незамужних дочерей императора, если же таковых не было, то с помощью гадания на панцире черепахи назначали девушку из более отдаленной императорской родни.
Перед тем как принцесса выезжала в храмы из столицы, на семи дорогах вокруг города проводились обряды изгнания скверны, если кто-нибудь в ее доме (даже собака) умирал, то вновь проводилось великое очищение на берегу реки, а церемония отъезда откладывалась. В день отъезда император втыкал ей в прическу так называемый прощальный гребень (вакарэ-но микуси) со словами «в сторону столицы не обращайся», и после этого она не должна была оборачиваться назад.
Жизнь жрицы в храме Исэ была строго регламентирована и подчинена ритуалам очищения и изгнания скверны. Цугита приводит любопытный список табуированных слов (имикотоба), вместо которых жрица должны была употреблять разрешенные ей эвфемизмы: «Все запретные слова: семь внутренних слов — Будду называть накаго (средний ребенок), сутры — сомэками (крашеная бумага), могилу — арараги, буддийский храм — каварабуки (кавара — черепица, фуки — тростниковая настилка на крыше), буддийского монаха — каминага (длинные волосы), буддийскую монахиню — мэкаминага (женщина—длинные волосы) , ритуал очищения — катасики (ката — односторонний,
76 Глава вторая
сики — столики для ритуальной пищи). Семь внешних слов: смерть называть наору (исправляться, возвращаться в прежнее состояние), болезнь — ясуми (отдых), траурные причитания — сиотарэ (проливать соль), кровь — асэ (пот), ударить — надзи (гладить), плоть — кусабира (стебелек травы, полевая зелень, слово кусабира в тексте подписано к иероглифу «гриб»), могила — цутикурэ (комок земли). Помимо этого особые запретные слова: зал храма (видимо, буддийского) называть каутаки (благовония), убасоку (миряне, следующие пути Будды) называть цунэхадзу (бороздка на стреле для лука)» [Цугита, с.16]. Этот список почерпнут из средневековых записей ритуалов при главном храме Исэ. В нем прежде всего обращает на себя внимание большое количество табу, связанных со смертью и болезнями (скверна в архаическом понимании), а также с буддийскими реалиями, называние которых, вероятно, тоже было способно осквернить посвященную жрицу (тем более что похоронная обрядность со временем полностью отошла в ведение буддийских монахов и храмов).
Существование такого рода тайного сакрального языка зафиксировано у многих народов Сибири, а также в малайскоиндонезийском регионе. Е.В.Ревуненкова приводит перечень способов образования такого языка: метафорические описания вместо называния предметов; употребление архаизмов в качестве дублетов и синонимов; использование слов из других языков и диалектов и проч. [Ревуненкова, с.100—101].
В частности, там сказано: «Когда мико уже окончательно вступает в храм Великой богини, то в девятом месяце, с первого до тридцатого дня, в столице, внутренних землях Исэ, Тикацуооми и других провинциях зажигают фонари (факелы) в подношение Северной звезде (Хокусин), и нельзя проводить траур и похороны» [Синтэн, с.1188]. Упоминание Северной (Полярной звезды), пожалуй, уникально в текстах такого рода, так как следов астральных культов в ранней письменной литературе зафиксировано совсем немного (за исключением, разумеется, китайских Волопаса и Ткачихи). Использование света, факелов, костров, огня как средства изгонять нечисть известно достаточно широко в дальневосточном ареале, в Китае, например, оно удерживается до нового времени [Календарные праздники, с.62].
Особое место в истории обрядности Исэ занимает ритуал переноса храма Аматэрасу.
Перенос храма великой богини во времена Нара-Хэйан осуществлялся раз в 20 лет. По данным Цугита, впервые в текстах перенос храма Исэ зафиксирован при императоре Тэмму (годы правления 673—686). Были заранее определены два места, и храм регулярно переносили с одного на другое (в более поздние
Тексты норито |
77 |
эпохи срок нахождения храма на одном месте менялся). При этом перестраивалось семь зданий храма Аматэрасу и 12 маленьких храмов — Асакума, Соноо, Камо, Таноэ, Кано, Юта, Цукуёми, Кусанаги, Оома, Сумаромэ, Сана и Кисида. Подсчитано, что к 1973 г. храм переносился с места на место 60 раз. Строительство и подготовка к нему сопровождались рядом церемоний, в том числе Ямагути-но мацури, праздником горных подъемов, который проводился перед богами гор, где рубили деревья на строительный материал; Ко-но мото-но мацури, праздником деревянной опоры, несущего столба главного зала. Перед началом плотницких работ проводился обряд начала работы с деревом, затем праздник усмирения земли, где будет возводиться храм, праздник стоячих опор, праздник стропил и т.д. По окончании работ следовала новая серия обрядов, включавшая повторный праздник усмирения, благодарственный обряд с благопожеланиями храму и пр. В «Энгисики» устанавливается день основной службы — 15-й день девятого месяца для внешнего храма и 16-й день для внутреннего.
Примечателен упомянутый в «Энгисики» ритуал изготовления ящика, в котором переносились священные регалии храма (Синтэн, с.1128). Этот ящик именовался фунасиро («знак корабля», «заменитель корабля»), в чем, вероятно, проявлялась архаическая концепция связи божества солнца с кораблем и идея солнечной ладьи как средства передвижения божества (ср. с древними японскими похоронными обрядами, в которых усыпальница именовалась фунэ — «лодка», см. также [Ермакова, 1985, с.10]).
Ряд ритуалов древней и раннесредневековой японской истории был связан с отправлением посольств в другие государства.
Посольства в Китай отправлялись еще при императоре Суйко (конец VI — начало VII в.). Туда ездили небольшие группы японцев, чтобы перенимать китайскую ученость, поддерживать торговые и дипломатические отношения с Китаем. Сначала посольства отплывали на одном корабле, максимум на двух, со времен императрицы Гэнсё стало принято использовать четыре. Экспедиция отправлялась из порта Нанива на запад, затем прибывала в Хаката (позже — на остров Тика-но сима провинции Бидзэн) и там, дождавшись попутного ветра, отплывала в Китай. Туда вели два морских маршрута — через Желтое море мимо Кореи, затем высадка в Шаньдуне и сухопутный участок дороги до Чанъани, или же через Восточно-Китайское море в устье Янцзы и тоже по суше в Чанъанд> [Цугита, с.445]. Путешествия эти были крайне опасны, и не только из-за возможного шторма или цунами, — корабль порой уносило морским течением, и тогда его пассажиры и команда попадали в
78 Глава вторая
плен к «чужеземным варварам». Да и добравшись до Китая, можно было оказаться в гуще смут и междоусобных войн. В одном из свитков «Сёкунихонги» рассказывается о злоключениях дважды отправлявшегося в Китай посла Тадзихи Хиронари, который оба раза на обратном пути чудом оставался в живых, и перипетии его плаваний вполне могли бы послужить сюжетом средневекового европейского «романа путешествий».
3 пятый свиток «Манъёсю» включены нагаута и две каэсиута Яманоэ Окура, посвященные Хиронари и сложенные как благопожелание-заклинание перед его отправкой в Китай в первый день третьей луны года Тэмпё (733 г.), причем, как явствует из пометы к этому циклу, он был составлен в первый день третьей луны, когда Хиронари был в гостях у Табито, а в третий день был «поднесен в канцелярию его превосходительства великого посла», т.е. был продублирован в письменном виде для повышения его магической силы.
Однако в «Энгисики» отсутствуют тексты ритуалов, связанных с отправкой послов, об их содержании можно только догадываться, в частности, на основании песен «Манъёсю». И точно так же в свод не включены тексты других ритуалов «по случаю», т.е. проводимых не регулярно, а в случае необходимости. Это обряды священного колодца и священного очага, праздник колодца новорожденных, откуда черпали воду для первого омовения младенца, церемония перехода жрицы из одного святилища в другое и т.п. Любопытные установления содержит третья книга «Энгисики», посвященная таким праздникам. Из нее, например, явствует, что во время церемонии соблюдался пост для тех из участников, кто соприкоснулся со скверной: им нельзя есть мясо в течение 30 дней после смерти кого-нибудь из близкого окружения, 7 дней после рождения ребенка в семье, 6 дней после смерти домашнего животного и 3 дня после рождения животного (за исключением цыплят).
Посетив больного или оказавшись недалеко от места, где готовится место для погребения покойника, а также приняв участие в буддийском молебне, человек теряет право в этот день войти в обитель императора.
Накануне дня очистительных ритуалов беременные, а также женщины, имеющие месячные, должны покинуть дворец.
«Если некто входит в дом к кому-то, а этот дом считается
оскверненным, то |
этот некто тоже |
считается оскверненным, |
и все, кто живет |
с ним в одном |
месте. Если же к этому |
некто придет третий, то только он будет осквернен, но не его близкие. Если же кто придет к этому третьему, то осквернен не будет».
Текстынорито 79
Человек, имевший отношение к месту, где погас огонь, в течение семи дней не допускается к участию в ритуалах
(камугото).
Внутри «четырех пределов» храма нельзя рубить деревья и хоронить покойников.
К югу от храма Комо нельзя селиться буддийским монахам. «Весной и осенью ежегодно в храме Ацута 64 коленопре-
клоненных монаха должны читать тысячу свитков Ваджрачхад- дика-сутры («Конгоханнякё»). Содержание монахов — за счет управы богов коми» [Синтэн, с.1100—1108]. Последнее установление, надо сказать, входит в полное противоречие с вышеприведенными табуациями на контакт со всем буддийским.
Особняком в группе ритуалов хэйанского двора стоит так называемое добрословие богов от наместника земли Идзумо.
Добрословие — ёгото, благопожелание, букв, «доброе слово», доброе знамение. (В «Манъёсю», № 4516, приводится песня, сложенная на пиру: атарасики тоси-но хадзимэ-но хацухару-но кэфу фуру юки-но ия сикэ ёгото — «все вернее добрый знак — снег, идущий сегодня в день ранней весны, в начале нового года».) Текст добрословия исполнялся новоназначенным наместником провинции Идзумо (куни-но мияцуко) во время специального дворцового ритуала. Название его означает, что наместник Идзумо передает императору благопожелания, изреченные богами Идзумо. До реформ Тайка выражение «наместник земли Идзумо» {куни-но мияцуко) было названием правящей семьи Идзумо — всей провинции или ее части. После Тайка административная власть была сосредоточена в руках назначаемого из столицы куни-но цукаса (управителя страны), и функция куни-но мияцуко стала сугубо ритуальной.
Сходные обряды, направленные, по-видимому, на утверждение центральной власти над периферией и в политической, и в религиозной сфере, проводились и с участием наместников других провинций, например, Кии, однако отношениям с Идзумо придавалось, судя по текстам «Энгисики», особое значение.
В мифологических сводах упоминание о ритуале исполнения добрословия от страны Идзумо отсутствует, но, на основании текстовых данных, многие исследователи соглашаются, что данное ёгото из числа самых древних в памятнике.
Мифологические слои в тексте представляют как мифы, связанные с пантеоном Ямато, так и мифы Идзумо, и в ряде случаев оба комплекса входят в противоречие друг с другом. Как полагает Цугита, к моменту оформления имперского ритуала политическое подчинение Идзумо центральным властям было уже полным и окончательным, культурная и экономическая автономия Идзумо была далеким прошлым, а местный комплекс